Абсолютное зло

Глава 4. Чёрная-чёрная карета.

— У нас точно не было никаких собак?

— А что, ты что-то вспомнила?

Я потёрла глаза и украдкой взглянула на Льюиса. Хоть муж и держал лицо, а мне всё равно стало ясно, что он так же украдкой разглядывает меня, как и я его.

Значит, собаки у нас были — ну да немудрено, я всё-таки нашла комнату с кучей ошейников, игрушек и прочего. Вчера половину ночи в ней провела, рассматривая признаки присутствия в нашей жизни, — или, по крайней мере, в жизни Льюиса, — четвероногих друзей. Их много было, у каждого своя кличка, выведенная на ошейнике, и собственная подписанная миска.

Я не просто так зависла, разглядывая эти вещи — я пыталась вспомнить хоть что-то, пускай Льюис мне и советовал этого не делать. К моему безграничному удивлению, после такого сеанса воскрешения памяти, — к сожалению, совершенно бесплодного, — у меня ни мигрени, ни обычной головной боли не было. Как и воспоминаний не прибавилось, это тоже да.

Ошейники оставались ошейниками, игрушки и миски — игрушками и мисками. Никакой памяти, никаких ассоциаций. Клички не вызывали ничего, кроме слабой усмешки: чувствовалась рука Льюиса в том, как звались когда-то животные, о которых я ничего не помнила. «Стремительный», «Щенок», «Лапушка», «Миледи»… Никаких Дружков и Бобби, всё исключительно интеллектуально. Чтобы сразу было понятно, чего ожидать от собаки.

Или большой кошки. Но я всё-таки склонялась к собакам — кошкам резиновые косточки не покупают. Да и лотков в комнате не было, зато поводков и шлеек — сколько угодно.

Спать я ложилась в раздрае, не понимая, как мне теперь общаться с Льюисом. Если у нас были собаки, — а ведь Льюис знал, как я хочу собаку, как мечтаю о четвероногом друге! — то почему Лу мне об этом не сказал? Судя по количеству собачьих примочек, у нас был не один зверь… или один?

В любом случае, одного-то хотя бы я застала! Так почему Льюис про это не рассказал? Учитывая мою любовь к собакам, я бы точно что-то вспомнила, заведи Лу разговор — хотя бы про последнего щенка, с которым я наверняка была в прекрасных отношениях!

Но Льюис ничего не говорил. И даже сейчас, за завтраком, когда я дала ему очередную возможность рассказать о наших совместных животных, он… уклонился.

Скользкий змей.

Такое поведение уже у меня вызывало много вопросов. И прежде них всех — ну неужели Льюис не хочет, чтобы ко мне вернулась память?

— Нет, — ответила я, ковыряясь в омлете; Уборщики в этот раз покрошили в него клубнику, так что на тарелке у меня был скорее десерт, чем привычное блюдо из яиц. — Просто странно. Я же хотела собаку… всегда. И так и не завели?

— Ясно. Нет, животных у нас не было, — спокойно отозвался Льюис, вытирая рот салфеткой.

Да почему, интернет его задери, ты не колешься?!

Льюис встал из-за стола, клюнул меня в щёку и вышел из столовой — сегодня у мужа была запланирована поездка в ближайший город. Нужно было продавать динамит какой-то строительной компании, если я не ошибаюсь; очень удобно, потому что я сегодня собиралась по-тихому сбежать на запланированный маникюр.

Или не на маникюр, это уж как пойдёт. В крайнем случае сделаю себе красивые ноготочки. Однако я всё же рассчитывала, что я не за украшательством своих ручек иду, а за ответами… хотя бы на часть вопросов, которые у меня были.

Отодвинув от себя тарелку со сладким гадким омлетом, я откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. Дожили, да. Пока Уборщики сметали со стола практически нетронутый завтрак, — и, как мне кажется, нано-боты при этом расстроенно курлыкали, — я мрачно думала о возможных причинах молчания своего мужа.

Если взять за теорию, что он не хочет, чтобы ко мне вернулась память, то… то что? Почему? Неужели Льюис боится, что вместе с воспоминаниями наши с ним отношения снова рухнут, как это очевидно было до моего столкновения со Сверхчеловеком? Или у Лу какие-то другие причины, чтобы лишний раз не раскрывать рот в моём присутствии?

А не связано ли странное поведение Чудо-Девочки с этим молчанием? Гвиневра, когда мы с ней сталкивались, смотрела на меня с большим сожалением. Неужели инопланетянка знала, что не всё чисто в нашем замке, — и я не про плохую работу Уборщиков говорю сейчас, — но вмешаться не могла? По каким-то причинам.

Договор с Лу подписала или ещё что…

— Так можно размышлять до бесконечности, — устало простонала я, пряча лицо в руках.

Одно я знала точно: происходящее мне не нравится. И, кажется, с Льюисом мне о своих подозрениях говорить всё-таки не стоит — муж у меня, оказывается, лицо заинтересованное. Наврёт ещё…

Ему солгать — всё равно что вздохнуть. Если Лу будет считать, что это необходимо ради какой-то «высшей цели» или даже хотя бы ради моего блага и безопасности, то внутри у мужа и крошки сомнений не возникнет. «Врёт, как дышит» — это про него. Хорошо ещё, что ко лжи Льюис прибегает, только когда он уверен в необходимости этого…

Зато если есть хоть какая-то неуверенность, то ложь Льюиса начинает осыпаться, как плохо установленный карточный домик. Гениальный мозг начинает работать против себя самого, разбрасывая хлебные крошки-подсказки для окружающих, чтобы вывести Лу на чистую воду. Вот такая вот дуальность… муж у меня был гениален, и эту его особенность я считала одной из граней его высокого интеллекта.

И кажется, именно её я сейчас наблюдала в своей жизни. Льюис мне, судя по всему, в чём-то врал — а внутренний Льюис, не убеждённый сознанием в необходимости этой лжи, подкидывал в мою сторону подсказку за подсказкой. Как бы мне ещё не утонуть в этой лавине его намёков…

Проводив мужа из замка, я пошла в свою комнату и переоделась в чистое. На всякий случай написала записку Льюису о том, куда иду — несмотря ни на какие подозрения, мне бы не хотелось лишний раз заставлять мужа волноваться. У него и без того не самая спокойная работа… если злодейства можно вообще назвать работой, конечно.

Так вот. Оставив записку, я нацепила поверх спортивного костюма свой пояс для экспедиций, — к которому Льюис уже успел прицепить новый молоток взамен прошлого, испорченного о нажимную плиту, — и, сохраняя выражение полнейшей уверенности на лице, пошла в сторону гаражей.