Адамова Смерть

"Голгофа"

«Только в тишине он находил покой…»

Огоньки аварийной панели падающего самолёта рвут темноту, оставляя после себя кровавые подтёки. Самолёт вздрагивает, как раненый зверь, и гул сменяется пронзительным скрежетом разрушения.

Пол уходит из-под ног, наклоняется и внезапно становится стеной.

Моль вскрикивает, падая вниз.

Цепляясь за косяк, она с трудом поднимается с коленей. Её взгляд, скользнув по полу, поднимается к массивному силуэту, застывшему в другом конце салона.

Зимний Солдат не теряет равновесия. Он лишь слегка сгибает колени и вписывается в новый угол падения. Резкий всполох выхватывает из мрака его левую стальную руку. Он шевелит пальцами, сгибает их в кулак.

Щелчок.

Моль видит, как меняется его взгляд, а вместе с тем и хватка на рукояти пистолета.

Прицел выравнивается, и ледяные глаза Солдата, в глубине которых пляшут красные точки, снова устремляются к ней. Но время, отведённое на призраки, истекает.

Щелчок.

Зимний Солдат уже вычислил свою следующую цель.

Мышцы под кожей его уцелевшей руки напрягаются. Актив резким, выверенным движением переводит пистолет.

Пуля, которую он выпустил мгновение назад, едва успела найти покой в чужом теле, а он уже готов нажать на спусковой крючок снова.

Щелчок. Раз. Два…

— «Задача: защищать цель любой ценой. Доступная информация: отсутствует. Дата возрождения объекта: … стёрто. Проект: … стёрто. Моль — прижилась. Цель — приоритет. Она важна для нас, Солдат. Авелина Старк — твоя миссия».

Щелчок и хлопок.

Вой двигателей срывается в визг, но вдруг, вместе с ослепительно белой вспышкой, все звуки пропадают полностью.

Последнее, что видит Моль в этом алом мареве, — как Зимний Солдат нажимает на спусковой крючок снова, и из дула пистолета вылетает ещё одна пуля…

Так ли выглядит смерть?

***

Запись: 2018 год. Сибирь.

Приходит ли смерть вовремя?

Авелина всегда думала, что нет.

Ей казалось, что смерть никогда не выбирает подходящего момента, не ждёт, пока человек приготовится, не даёт времени собраться с мыслями и не предупреждает о своём приходе.

Она подкрадывается со спины и хватает за шиворот именно тогда, когда человек уже стоит на пороге дома, успевает кого-то полюбить или только собирается произнести самые важные слова. Конец всегда приходит внезапно, хотя всё это время терпеливо ждёт где-то рядом своего часа.

Ветер хлещет по лицу, острый и беспощадный, стягивая кожу солью давно высохших слёз, ледяной воздух обжигает лёгкие, заставляя каждый вдох отзываться болью. Вокруг всё сковано морозом, чёрные искорёженные ели тянутся к небу, словно руки гибнущих, навеки застывших в мольбе к Богу, который однажды отвернулся.

Она делает шаг, потом ещё один, почти по колени проваливается в плотный спрессованный снег. Ног уже почти не чувствует, как и рук, давно онемевших от холода. Кажется, будто ей приходится идти по самому краю мира, где за следующим шагом уже ничего нет.

И всё же она продолжает идти.

Что что останется после неё?

Имя на безымянной могиле?

Нет, её тело сожгут в лабораторных печах.

Воспоминания в чужих головах?

Но никто не вспомнит Авелину Старк.

Кто она вообще такая?

Любимая дочь, похищенная девочка, оружие возмездия, ошибка ГИДРЫ?

Нет, они вспомнят Моль, вспомнят страх, но никогда не вспомнят её лица, не вспомнят голоса и не услышат ту мольбу о помощи, которую она когда-то так и не смогла произнести…

И всё же память оказывается куда коварнее смерти.

Авелина пытается вспомнить лицо матери, своей настоящей матери, но остался лишь размытый силуэт, ощущение тепла и сладкий запах яблочного пирога. Глаза, нос, улыбка — всё остальное давно стёрли годы промывки мозгов.

Зато боль никуда не исчезла.

Когда ей было семь, смерть казалась похожей на сон. Но потом оказалось, что она пахнет вовсе не тишиной, а порохом, звенит выстрелами где-то над промёрзшей землёй сорок четвёртого года, скользит тяжёлыми сапогами по грязи в окопах, по траншеям, по полям, где тела падают быстрее, чем пули успевают долететь до цели.

У смерти чужие лица.

Лица солдат, офицеров, врагов, друзей, учёных ГИДРЫ. И чужие руки тоже принадлежат ей: руки врача, принимающего ребёнка в этот мир, руки медсестры, которая учится держать скальпель так же уверенно, как другие держат автомат.

Ей закрывают глаза грязной марлей, безжалостно срезают волосы и оставляют лежать обнажённой на холодном металлическом операционном столе…

Если бы только можно было забыть всё: как пахнет близкий человек, как звучит хруст, когда лезвие входит между рёбер, каково это — смотреть в глаза тому, кого убиваешь, и видеть в них собственное отражение.

Если бы это было возможно, Авелина, наверное, смогла бы остаться жить.

Но память оказалась сильнее ГИДРЫ.

Она помнит вкус крови после пощечины, вывихнутое плечо, холод иглы входящей в изгиб локтя, помнит короткий сухой щелчок перед разрядом и то, как тело выгибается так, словно его пытаются разорвать изнутри. Но она не помнит колыбельной, которую мать когда-то напевала ей перед сном.

Юрий был прав: память — самая мучительная пытка.

Счастье и смех навсегда остались в доме, дорогу к которому Авелина уже никогда не сможет найти. Она помнит, как отец, её настоящий отец, смотрел на неё так, будто искал в ней кого-то другого, кого-то, кого потерял задолго до её появления.