Аддикт

Пролог

Мне пол года назад исполнилось 18.

Я не праздновала своего дня рождения, вместо этого я сидела здесь, потому что это был четверг, а по четвергам ему положено выедать мне мозг ложкой.

Я сижу в глубоком кресле, впитывая в себя затхлый запах кабинета, и смотрю, как он самодовольно подается вперед.
Мой, с позволения сказать, психолог — Ким Ен Ха.
Я уже два года на этой «терапии». Слушаю тупые излияния по часу.

— Ваша мать сказала, что нашла у вас в спальне коробку с личными вещами, принадлежащими вашему однокласснику.
— Ну и что? Все хранят милые вещи на память. Фанаты вообще скупают мерч на миллионы. У меня всего-то пара фоток и галстук мальчика, который мне нравится. И что с того?
— Дело в тетради.
— Вы что, серьезно? Читали это?
— Вы составляли на него психологическую карту. И строили план манипулятивного воздействия.
— Ну, считайте, что у меня такой флирт, мой метод обольщения. Я думаю, как затащить его в мою постель. Что в этом такого? Он как раз мой типаж... Сейчас я почти у цели.
— Вы не испытываете вину за свои действия?
— А я должна?

— Вы описываете себя как чудовище, — произносит он своим выверенным «лечебным» тоном.
Я — чудовище, по крайней мере, так говорит мой психолог, пытаясь навязать мне свое мнение.
«Нет, долбоеб с дипломом, это твоя проекция. Чудовищем считаешь меня ты и пытаешься навязать это мнение мне».

Я даже не меняю позы, просто смотрю в окно. А этот душнила продолжает пыжиться. Все же психология — лженаука. Он настоящий профан в консультировании, и это видно по каждому его действию. Он дает советы — это табу. Уважающий себя специалист, занимающийся консультированием, никогда не станет этого делать; не станет высказывать личное мнение или озвучивать свои доморощенные умозаключения. Ну, этот дебил, наверное, купил свой диплом на рынке Хванхак-дон, на распродаже, где торгуют поддельными корочками для таких же дегенератов.

Он продолжает вещать, не замечая ничего, кроме собственного раздутого эго, застилающего глаза. Он ставит диагнозы направо и налево, хотя это не в его полномочиях. Он пугает мать своими «вердиктами», нарушая конфиденциальность, и всерьез называет меня психопаткой. Но за два года сопровождения — ни разу, ни единого раза! — он не порекомендовал нам обратиться к психиатру.

Конечно, зачем отправлять клиента к настоящему врачу, который может поставить точку в этой «терапии», если можно бесконечно долго кормить мать страшилками про мою «психопатию» и получать оплату за каждую сессию? Он нарушает всё: конфиденциальность, границы, этику. Он не лечит, он просто наживается на чужом страхе. А я просто сижу, слушаю этот шум и жду, когда этот цирк закончится.

Мать обходит стороной мою комнату — боится теперь туда входить. В компьютере — тонна «книжной порнухи», в шкафу — коробка для Сон Джэ: его фотографии, которые я украла из родительского чата и распечатала на фотобумаге, его личные вещи.

У меня есть телефон, но он "невыездной". Живет в локации этой квартиры. Я добавлена в «KakaoTolk» как родитель, под именем матери — только в официальную группу, откуда скидываются домашние задания и обсуждаются школьные взносы. Меня нет в соцсетях: вся моя социальная жизнь проходит под VPN, на международных форумах извращенцев и запрещенных в Корее сайтах. Я на жестком аддикте к сексуализированному насилию. Сейчас такое почти не достать на открытом ресурсе, и год назад я даже не думала, что эта писанина уйдет в даркнет.

Я хорошо учусь, но не являюсь выдающейся — крепкий средняк с тремя репетиторами по разу в неделю. Мои родители обеспеченные, но я аскет, потому что так удобнее: сама покупаю одежду и обувь, а большую часть времени вообще хожу в форме. Так безопаснее. Я хорошо запоминаюсь, меня видно, и у людей мой образ срастается с формой. Без нее я — уже не я.

Сон Джэ

Сон Джэ — у него почти девчачье имя, и аура «нижнего», которую он транслирует в мир, рассылая как роутер мощные волны вай-фая.

Я тащусь по нему со средней школы. Сладкий мальчик. «Нижние» всегда сладкие, даже когда пытаются доминировать. Цветное тату… Только полный дебил набивает его еще в школе, чтобы потом вечно заклеивать кусочек, выползающий из-под рубашки. Эта шлюха всегда светит телом. Показывает накачанные кубики пресса задирая футболку на физкультуре, словно приглашая себя отыметь. Этот фрагмент татуировки — как демоверсия, как трейлер к фильму. Приглашение увидеть всё остальное.

Я от него теку. Жёстко.

Ему девятнадцать: в первом классе старшей школы он остался на второй год. С тех пор бегает по коридорам со своими дебилами и пристает к малолеткам, вытряхивая из их карманов деньги на обед.
Моя семья достаточно богата, чтобы не испытывать нужды, но недостаточно, чтобы я тусила с мажорками.
Как раз такая и проносится мимо: Джули — а на самом деле Ян Сук — дует мимо на ускорении,

заметив спину Сон Джэ. Никто не хочет связываться с таким, как он. Никто, кроме меня. Я мечтаю с ним спутаться.

Его оставили на второй год еще в первом классе старшей школы из-за пропусков в три месяца.

Я знаю правду: когда умерла его мать, воспитывавшая их одна, они с братом порвали жопу, чтобы его в пятнадцать лет не отправили в приют. Три месяца пахали и обивали пороги бюрократической машины, пытаясь не попасть в жернова системы. Им удалось. Брат оформил опеку...

С начала каждого учебного года он теперь ошивался в школе по шестнадцать часов в сутки. Отбирал деньги, учебники, а потом запирается в каморке под крышей. Там он сидел в одиночестве, вытряхивая себе в рот кофе «три в одном» в виде порошка и запивает двумя глотками воды из пластиковой бутылки.

Я знаю точно в свои 19, он всё ещё не тронут. Девственник. Податливый, как тёплая глина, ласковый, как котёнок, чувственный до предела. Он из тех, кто стонет в голос или даже плачет, пока ебётся. Настоящий оголённый нерв.

Теперь мы в одном классе — он остался на второй год и пришел к нам. До этого он был на класс старше, но теперь мы заперты в периметре одного кабинета.