Адептка под прикрытием. Операция "Ректор"

Глава 23

Сон мой был странно спокойным. Ни магические видения, ни кошмары об академии. Снились обрывки. Фрагменты. Кабинет. Гулкий голос, отдающий приказ: «Константиновна, на выход!» Запах дешёвого кофе и пыли от архивных дел. Лица коллег, мелькающие, как кадры из старой, потрёпанной киноленты. Подчинённые, которые ловили мой взгляд и чуть заметно напрягались.

С ума сойти, — пронеслось в полудрёме. Прошлая жизнь. Я правда умерла. Я — старший следователь Вера Константиновна, и я лежала в онкодиспансере, слушая тиканье капельницы. А теперь я здесь. В теле девчонки, которую все считают лузером.

Мысли текли вязко, без паники. Констатация факта. Или что вообще произошло? Массовый психоз? Клиническая смерть с галлюцинациями? Неважно. В любом случае, такому раскладу я только рада. Вместо конца — начало. Правда, начало какое-то... дурацкое.

Во сне я анализировала своё старое «я». Да, меня боялись. Были ли верные друзья? Нет. Были приятели. Сослуживцы. Те, с кем можно выпить после тяжелого дежурства, но в чью личную жизнь я не лезла и в свою не пускала. Общалась со всеми сухо, по делу. Стена. Надёжная, профессиональная стена. А тут... в этом теле, в этой академии... тут всё иначе. Тут нужно как-то иначе. Но как?

Не успела я во сне додумать этот тезис до логического конца, как в комнату с привычным для этих идиотов драматизмом кто-то вломился.

Я распахнула глаза и, не видя ещё никого, уже внутренне простонала: Что, опять?! Да когда же это кончится?!

И да. Снова она. Черноволосая Гадюка, эта самопровозглашённая королева террора, стояла на пороге в окружении своих безликих приспешников. На её лице — выражение сладкой, ядовитой власти.

— Девочки, подъём! — гаркнула она, не скрывая удовольствия. — С первым заданием вы все, мягко говоря, облажались! Публичное раскаяние — это не подвиг, а позор. Но я добрая. Я даю вам второй шанс на исправление репутации. Все, кто хочет остаться в игре и не быть отмеченным как окончательные неудачники, — собираемся в комнате собраний через пять минут! Опоздавших не ждём!

И, бросив на меня особо презрительный взгляд (видимо, помня мой предыдущий отказ), она круто развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что стёкла в окне задребезжали.

Я перевернулась на другой бок, спиной к двери, и бурчала себе под нос в подушку — Вот же идиотка... Сама придумала себе игру в пастуха и овец и веселится...

Но мою попытку саботировать подъём прервала Элис. Она, перепуганная до зелёного цвета лица, подорвалась как ошпаренная, накинула на плечи халат и ринулась ко мне.

— Лира! Ты что? Вставай! Идём! Пять минут — это ничего!

Я резко повернулась к ней, и в моём взгляде, должно быть, читалась вся накопленная за две жизни усталость от глупости.

— Элис! — рявкнула я тихо, но так, что она замерла. — Тебе первого раза не хватило, чтобы понять, что это западня? Что они просто развлекаются, гоняя нас, как стадо баранов? Не будь стадом! Я никуда не иду. И тебе не советую. Включи, наконец, голову!

Элис замерла. На её лице боролись страх, стыд и какое-то отчаянное упрямство. Она взмолилась, сложив ладони:
— Ну пожалуйста, Лира! Я не могу! Я не хочу, чтобы в меня тыкали пальцами и смеялись... — она запнулась, и следующая фраза вырвалась, видимо, сама собой, — как раньше смеялись над тобой!

Поняв, что ляпнула нечто чудовищное, Элис резко закрыла рот ладонью, глаза её округлились от ужаса.

Я медленно, как в замедленной съёмке, села на кровати, потом встала. Повернулась к ней всем корпусом. В комнате стало тихо, только слышно было частое дыхание Элис.

— Что... ты сказала? — спросила я ровным, ледяным тоном, в котором не было ни капли Лиры. Только холодная ярость Веры Константиновны, которую только что ткнули в самое больное место её нынешнего существования.

Элис попятилась, начала тараторить, оправдываясь:
— Ну, в смысле... я же видела, как ты страдала! И я... я, если честно, не переживу такой травли. Я не сильная, как ты теперь...

Она посмотрела на меня жалостливо, умоляюще. И в этот момент до меня, наконец, дошло. Я смотрела не на предательницу. Я смотрела на типичный продукт этой системы. На хлюпика. Как я их мысленно называла.

Нынешняя молодёжь... — подумала я с горьким сарказмом. — Да какая там «нынешняя» — везде и всегда одинаково. Очень зависима от мнения окружающих. И если ты не такой, как все, не встраиваешься в стаю, не играешь по их дурацким правилам — тебя сожрут. И костями не подавятся. А инакомыслие — это угроза. Им не нужны сильные. Им нужны удобные.

Я посмотрела на перепуганную, жалкую Элис. Она была слабым звеном. Но она была моим слабым звеном. И если я брошу её сейчас, она сломается окончательно. А её сломленность используют против меня. Потому что мы теперь в одной лодке, хотим мы того или нет.

Я отстранённо фыркнула, сдаваясь.

— Ладно. Идём. Но запомни раз и навсегда: делаешь выбор — неси ответственность. И если сегодня нам прикажут прыгнуть в огонь, ты будешь прыгать?

Не дожидаясь ответа, я натянула поверх ночной рубашки первую попавшуюся мантию и вышла в коридор, даже не поправив волосы. Пусть видят, что меня подняли с постели. Нарочно.

Но на ходу я делала для себя гораздо более важные выводы, чем о неопрятном виде. К сведению приняла: Элис — ненадёжна. Действует из страха. Её можно вести за собой, но доверять — нельзя. И, видимо, здесь, в этой проклятой академии, никому доверять нельзя в принципе. Ни «друзьям», ни начальству. Особенно начальству.