Адвокат для дочки мельника.

Глава 1

— Господа присяжные, правосудие — это не слепая женщина с весами. Это мы с вами.
Это каждый документ, каждая подпись и, главное, каждая секунда, потраченная на
поиск истины.

Мой голос звучал в зале суда идеально: низкий, уверенный, с той самой
бархатистой хрипотцой, которая заставляла мужчин выпрямлять спины, а
судей — прислушиваться. Я поправила дужку очков в тонкой золотой оправе и
позволила себе едва заметную улыбку. Дело «Смирнов против холдинга» было
моим триумфом. Триста миллионов исковых требований, два года подготовки и семь
часов финальных прений.

Я победила. Я видела это по глазам председательствующего.

Внезапно в груди что-то лопнуло. Не больно, скорее странно — словно внутри меня
резко оборвалась туго натянутая струна. Воздух в зале вдруг стал густым, как
патока. Лица присяжных поплыли, превращаясь в белые пятна. Я попыталась
опереться рукой о полированную поверхность стола, но пальцы не нащупали
опору.

«Секундочку», — подумала я с профессиональным раздражением. — «У меня еще
реплика. Я не закончила...»

Последним, что я запомнила, был оглушительный звон разбитого стакана и крик
моего помощника: «Елена Викторовна! Врача!»

А потом наступила темнота. Не та, в которой спят, а та, которая окончательно и
бесповоротно ставит точку в конце предложения.

Пробуждение было ужасным.

Первым вернулось чувство холода. Он был повсюду: просачивался сквозь кожу,
выкручивал суставы, ледяными иглами впивался в легкие. Я попыталась
вдохнуть, но вместо воздуха горло обожгло горькой, пахнущей тиной жижей.

Я закашлялась. Судорожно, до боли в ребрах, выплевывая из себя мутную воду. Тело
содрогалось в конвульсиях, пальцы скребли по чему-то скользкому и твердому.
Каменные плиты. Мокрые, покрытые склизким налетом.

Глаза удалось открыть не сразу. Веки казались свинцовыми, а зрение —
предательски нечетким. Где мои очки? Без них мир превращался в
расфокусированное месиво. Но даже сквозь эту пелену я поняла: это не
реанимация. И уж точно не мой кабинет.

Я лежала на боку, съежившись в позе эмбриона. Надо мной нависал низкий сводчатый
потолок, сложенный из грубого булыжника. Единственным источником света было
крошечное, зарешеченное оконце под самым потолком, сквозь которое
пробивался серый, болезненный свет угасающего дня.

— Так, — прохрипела я. Голос был чужим. Слишком высоким, ломким, девчоночьим. —
Оценка ситуации. Факт первый: я жива. Факт второй: локация изменилась. Факт
третий...

Я попыталась подняться, опираясь на руки, и замерла, уставившись на свои ладони.

Это были не мои руки.

Где мои безупречный маникюр цветом «пыльная роза» и тонкие пальцы с фамильным
кольцом на мизинце? Передо мной были маленькие, узкие ладони с обломанными
ногтями и въевшейся в кожу грязью. Кожа была бледной до синевы, а запястья —
пугающе тонкими, почти прозрачными.

Я опустила взгляд ниже. Вместо делового костюма-тройки от итальянского дизайнера
на мне была мокрая, тяжелая сорочка из грубого, колючего холста. Она облепляла
тело, которое было... другим. Тонким, нескладным, лишенным моих привычных
изгибов.

«Перенос сознания? Галлюцинация? Посмертный бред?» — мой мозг, выдрессированный
годами сложнейших уголовных процессов, отказывался паниковать. Паника — это
потеря контроля. Потеря контроля — это проигрыш.

— Инвентаризация, — скомандовала я себе.

Я провела рукой по волосам. Длинные, спутанные, липкие от речной тины. На ощупь
— светло-русые. Лицо — скуластое, кожа гладкая, ни одной морщинки. Возраст?
Лет восемнадцать, не больше. В голове вдруг вспыхнула вспышка чужой памяти,
такая резкая, что я едва не потеряла сознание снова. Темная вода омута.
Слишком холодная. Тяжесть в груди. Желание, чтобы всё это просто
прекратилось. Обида, такая густая и черная, что она казалась
материальной. Имя — Алис. Дочь мельника. Сделка.

«Она пыталась утопиться», — констатировала я, привалившись спиной к мокрой
стене. — «Девчонка не выдержала давления и решила выйти из игры. А я... я
заняла её место».

Тишину подвала нарушал только мерный, глухой стук где-то сверху. Тук... тук...
тук... Громадное колесо мельницы. Оно вращалось, перетирая зерно в муку, и
этот звук отдавался в моих висках тяжелым молотом.

Запах здесь был специфическим: смесь сырости, старой муки, мышиного помета и
чего-то сладковато-гнилостного. Подвал мельницы. Настоящий, средневековый
или около того.

Внезапно правое запястье обожгло. Я инстинктивно схватилась за руку, сдавленно
вскрикнув. Прямо под кожей, там, где бьется пульс, начал проступать рисунок.
Багровые, светящиеся изнутри нити сплетались в сложный узор, напоминающий
терновую лозу. Ощущение было такое, будто мне под кожу заливают кипящий
свинец.

— Что это за чертовщина? — выдохнула я, рассматривая клеймо.

Рисунок запульсировал и затих, превратившись в темный, почти черный шрам. Это не
было татуировкой. Это была печать. Юридический маркер этого мира. Я видела такие
в фильмах, но ощущать это на собственной шкуре было совсем другим опытом. Клеймо
словно шептало о правах собственности.

И я была объектом этого права.

Сверху раздались шаги. Тяжелые, уверенные. Скрипнула половица, затем послышался
приглушенный голос — мужской, надтреснутый, вибрирующий от сдерживаемых
рыданий.

— Господин приказчик, молю вас... Она же едва дышит. Она упала в воду случайно!
Дайте ей прийти в себя, завтра мы всё обсудим...

— Хватит скулить, Томас, — ответил второй голос, и от его интонаций у меня по
спине пробежал холодок. Холодный, сухой, абсолютно лишенный эмпатии. Так
говорят коллекторы, когда знают, что закон на их стороне, а у жертвы нет ни
единого шанса. — Твоя дочь — единственное ликвидное имущество, которое у тебя
осталось. Срок уплаты долга истек сегодня на рассвете. Магическая печать на
её руке активирована. Теперь она принадлежит графу Олдену. Живая, мертвая —
неважно. Его светлость заберет то, что причитается ему по контракту.