Афганский рубеж

Глава 16

Объятый пламенем вертолёт снижался на окраину Махмудраки. Высоты вполне хватает, чтобы выпрыгнуть, но так и не видно отделяющихся от Ми-24 лётчиков.

— Прыжок, 308! Прыжок! — повторяет как мантру Енотаев.

Ведущий «крокодилов» с позывным 307 уже приземлился, а вот его ведомый продолжает бороться. Пламя, кажется, становится сильнее. На борту и топливо, и куча разных жидкостей, и боезапас. Вся эта армада вот-вот рухнет на город.

— 308й, наблюдаешь площадку? — вылез на канал управления Берёзкин.

Очень «правильная» команда от руководителя операции. Димон в это время матерится так, что перекрикивает шум в кабине.

Внимательно смотрю на Ми-24, и вот появляется первая тёмная точка. За ней вторая. Поочерёдно открываются купола. Вышли! Но третьего нет.

Вертолёт врезается в землю. Как раз там, где стоял дом, который был целью сегодняшнего удара.

Вертолёт ещё продолжает пару секунд крутиться на земле, поднимая вверх землю, камни и разбрасывая в стороны поломанные лопасти. От сильного удара сразу обломилась хвостовая балка, а из облака пыли, как бумеранг, вылетел рулевой винт.

Взрыв! В воздух поднимается столб огня и пыли.

— 207й, два купола наблюдал. Забираю экипаж 308го, — доложил Батыров.

— 201й, понял. Я за 307 м. Сажусь рядом с ним, — ответил Енотаев.

Пыль поднялась такая, что заволокла целую улицу на окраине Махмудраки.

— Димон, давай в метрах 150 садись от 24ки, — сказал я, отстёгиваясь от кресла.

Сабитович уже вышел в грузовую кабину, показав жестом, что идёт к кормовому пулемёту.

Батыров снижает скорость. Проходим рядом с вертолётом и наблюдаем рядом с разрушенным дувалом лежащий купол парашюта.

— Справа наблюдаю! Влево и на посадку, — сказал я, но Димон не решился на разворот.

Время идёт на секунды. Там в городе духи уже точат ножи и готовы разорвать ребят. Не успеем забрать, их утащат.

— Слишком мало места. Давай пройдёёём! — воскликнул Батыров.

Я взял управление и начал выполнять разворот влево. Маленький крен! Так, мы размажем разворот, словно масло по тарелке, и сядет в километре от места падения. Аккуратно влево дожимаю ручку управления, чтобы увеличить крен. Сильнее отклоняю левую педаль, чтобы выполнить подобие воронки.

— Саня, балку перерубим! — заволновался Димон, когда винты слегка затрещали.

— Нормааально, — ответил я, поглядывая на авиагоризонт, где крен уже был 30°.

Вертолёт завибрировал, но ничего критичного. Звук двигателя рабочий, а органы управления ещё имеют запас по отклонению.

— МТшка — машина надёжная. Она и не такие манёвры выполнит, — сказал я.

Закончив разворот, скорость окончательно снизил. Подхожу к земле, разметая во все стороны камни и пыль. Касаемся площадки и прокатываемся вперёд.

— Шаг внизу, коррекция левая, — сказал я, скинул шлем и выскочил в грузовую кабину.

Спрыгнули с Каримом на песчаную поверхность и быстро рванули в сторону вертолёта Ми-24.

В нос ударил резкий запах гари и керосина. Гул от горения стоял такой, что заглушал шум винтов нашего вертолёта. Слышно, как рвутся патроны на борту. А самое плохое, что имеется сернистый запах от сгоревшей плоти.

— Вот и третий, — показал Сабитович.

Недалеко от горящего главного редуктора, сильно обгоревшее тело одного из членов экипажа в позе всадника.

— Давай к остальным, — сказал я и снял автомат с предохранителя.

Первый из лётчиков полз на четвереньках в нашу сторону, преодолевая груды камней. Голова в крови, а сам он весь в песке. Будто в муку упал.

— Стоять! — вскинул он перед собой пистолет и дважды выстрелил.

В последний момент успели упасть с Сабитовичем, вдохнув афганской земли. Во рту моментально ощутил привкус песка и керосина.

— Свои, братишка! — крикнул я.

— Я прыгнул… прыгнул… — в шокированном состоянии был лётчик.

Мы подбежали к нему, а он продолжал размахивать пистолетом. Рукав комбинезона сгорел, глаза залиты кровью.

— Второй? Где второй? — спрашивал Карим, но на вопрос лётчик Ми-24 не ответил.

Впереди послышалась стрельба. По близлежащим улицам продвигались духи. Стреляют не пойми куда, но могут и пристреляться, если нужно. Слышна местная речь, а за спиной все так же рвутся патроны и гудит пламя от вертолёта.

В груде обломков, которая раньше была домом, я увидел зелёный шлем и лежащего без сознания, второго лётчика. Купол, зацепившийся за разбитую стенку, развивался от потока ветра.

— Карим, этого на борт. И давай подмогу вызывать, — сказал я, но она уже не потребовалась.

Среди обломков появились несколько человек в отечественном полевом обмундировании. Сразу начали занимать позиции и отстреливаться от духов.

— Взяли, Сабитович, — сказал я, и мы устремились к вертолёту.

Двое парней в форме «прыжковке» достали лётчика и потащили в нашу сторону.

Над головой слышен шум винтов одного из наших Ми-8, который начал отрабатывать по наступающим духам из пулемётов, прикрывая нас.

Только мы с Каримом уложили спасённого лётчика, как бойцы в форме «прыжковке» и трофейных нагрудниках китайского производства притащили и второго.

Форма явно непростых мотострелков.

Второй лётчик был жив, но правая нога, буквально вывернута в обратную сторону.

Взяв с борта плащ-палатку, мы достали обгоревшее тело третьего члена экипаж и, завернув его, положили в грузовую кабину.

— Клюковкин, живее! — подталкивал меня в спину Сопин, одетый в форму облегчёнку.

На груди у Игоря Геннадьевича был самодельный брезентовый «лифчик» с запасными магазинами к автомату. Так в Афгане именовали нагрудник, сшитый своими руками.

Группа Сопина начала садиться на борт. Со спины уже никто не стрелял. Видимо, вертолёты уже погасили все очаги сопротивления.

Я занял место в кабине, и Димон начал взлетать.

Как только последний из бойцов запрыгнул в грузовую кабину, Сабитович закрыл дверь.

— 207й, все на борту, взлетаю, — доложил Батыров и оторвал вертолёт от земли.