Африканский контракт: пункт "Не влюбляться"

Глава 1. В которой Константин Игоревич выбрал Африку.

Африка. Кения. Найроби*. Всё началось с воздуха — густого, влажного, почти осязаемого из-за красной пыли и капель дождя.

Константин Игоревич Голицын прибыл сюда два года назад и всё ещё не мог до конца решить — это тюрьма или убежище. Попытка начать все сначала или банальное бегство? Он не рефлексировал, не копался в себе больше, чем было необходимо для выживания, но когда самолёт тогда коснулся земли, и он шагнул с трапа прямо под тропический ливень, в нём что-то изменилось. Мгновенно. И безвозвратно. Казалось, что этот континент навсегда отделил его от известного ему привычного мира.

Он приехал в Найроби сразу после развода. Не от разочарования и обид — он слишком рационален для того, чтобы злиться на Ольгу. И не из желания забыться, как мальчишка. Нет. Просто там, в Женеве, в пустой квартире, где они с женой жили несколько лет, в какой-то момент пронзила мысль: «Здесь мне больше нечего делать». Действительно. Там было больше нечего делать. И он почему-то выбрал Африку.

Их расставание с Олей не было скандальным — они никогда не ругались, не били посуду, не устраивали показательных сцен. Всё случилось медленно — день за днем, минута за минутой привычная «нормальность» утекала сквозь пальцы. Ольга была слишком похожа на него — такая же собранная, холодная, амбициозная. Чересчур. Только если Костя, пусть и неловко, но умел заботиться, быть рядом, жертвовать, то она, оставалась отстраненной всегда. Не потому, что была плохой. Просто у неё не было потребности быть другой.

Как таковой любви в их отношениях не было. Костя знал это с самого начала, но ему всегда казалось, что любовь — это вообще величайший обман человечества, который придумали те, у кого слишком много свободного времени и часов в сутках. У Голицына же этого времени не было. Были переговоры, перелёты, логистика, отчёты, жизни, которые нужно было спасать, и бюджеты, которые нельзя было растрачивать зря. Он видел смерть слишком близко, чтобы верить во что-то поэтическое и возвышенное.

И всё же ему стало страшно, когда Оля в одно прекрасное утро начала собирать чемоданы — ровным голосом, без истерики, сказала:

— Ты хороший человек, Костя, я уважаю и ценю тебя. Но нам с тобой не по пути, ты это понимаешь. Я сама подам на развод. У нас брачный договор, детей нет — проблем не возникнет. Я уже говорила с юристом.

И ее уход заставил его испытать острейшее чувство потери. Потери близкого человека, друга, союзника, единственного свидетеля всех реалий его жизни.

Он пил тогда много, но строго один, за закрытыми дверями и задёрнутыми занавесками. На работе никто ничего не замечал. Голицын умел держать лицо, умел разговаривать, умел руководить. И постепенно вернул себе себя.

А в личной жизни… Что ж, его все устраивало. Чисто физиологическая потребность, выброс адреналина — не более. У партнерш просил справки о состоянии здоровья, больше особо для него и не требовалось. Он не был одинок, по крайней мере, не считал себя таковым. Только по вечерам, в его домашнем кабинете… он чувствовал, что-то вязко-печальное в груди, как гул генератора в трущобах*: неприятно, но привычно.

Сейчас он сидел в своём офисе в центре Найроби, за пыльными окнами которого колыхались пальмы, ревели мотобайки, что-то кричали уличные торговцы. Стены были белыми, из украшений — часы. На столе — словно под линейку сложенные стопки бумаг, несколько ноутбуков и планшет. Он терпеть не мог хаос. Не выносил беспорядок. Был трудоголиком до абсурда: ночами делал презентации, углублялся в аналитику, сам ездил на места, даже если мог бы делегировать, отвечал на письма в четыре утра. Всё, что не вписывалось в план, вызывало в нём почти физическое раздражение. Не позволял своим подчиненным проявлять при нем эмоции. Любые слёзы, дрожащие руки — мимо него. Он не понимал людей, которые позволяли чувствам управлять их жизнью, и не скрывал этого.

Однако же, несмотря на это, Константин Игоревич был добрым — по-настоящему. С тем самым чистым сердцем, которое, наверное, не часто встретишь в наше время. Он не проходил мимо истинного страдания, не игнорировал просьбы по-настоящему нуждающихся в помощи. Поэтому до дрожи любил свою работу — курирование масштабных гуманитарных проектов в Восточной Африке.

Но его доброта была не мягкой, не теплой — она была железной, требовательной, иногда даже жестокой. Он всегда спасал, но не жалел. Не позволял себе. Он делал всё, что мог, но не обнимал, не вытирал чужие слезы. Его уважали в самых разных кругах — часто даже боялись. Но ни один человек на Земле, даже Ольга, не знал, что по ночам его мучают кошмары, потому что помнил — каждую секунду помнил — как однажды не успел, затянул — и шестилетний мальчик в лагере беженцев умер от малярии, хотя на складе оставались таблетки, которые просто не были вовремя распределены из-за бюрократии. Как женщина погибла в родах — ее можно было спасти. Как малыши жадно кидались на обычное сладкое печенье…

В Африке Костя стал собой. Тем, кем должен был быть. Он был нужен. Он — в своей стихии. Голицын не говорил о себе, не бил кулаком в грудь — он был действием, силой. Чем-то непоколебимым. Но где-то внутри, очень глубоко, затаилась пустота. Не от одиночества, не от отсутствия женщины. Оттого, что он не видел границы между собой-человеком и собой-системой. Будто был бездушной машиной. И не был уверен, что так жить — правильно.

Где-то в глубине души Константину Игоревичу хотелось, чтобы на горизонте появился кто-то… Кто покажет ему реальность под другим углом. Кто примет его неидеальным. Кто напомнит, зачем он вообще начинал…

Но пока — он подписывал очередной отчёт о питании в школах Киберы* и Мукуру, пил давно остывший кофе и думал, что если и есть на Земле справедливость, то она точно прячется — носа не высовывает из своего темного угла. И даже не подаёт признаков жизни.

Константин Игоревич Голицын.

* Найроби — столица Кении, магаполис с сильнейшим контрастом бедность/богатство.
** Кибера — крупнейшая трущоба (очень-очень бедный густонаселенный район) Восточной Африки.