Агата идет на смерть

1 октября

1 октября

Агата

Агата проснулась от вкуса.

Он пришёл раньше сознания, раньше утреннего света, пробивающегося сквозь щели в задернутых шторах. Навязчивый и чужеродный, разлитый во рту, словно она проспала всю ночь с медной монетой за щекой — сладковато-металлический привкус, от которого слегка першило в горле и подкатывала тошнота.

Она лежала неподвижно, пытаясь прогнать это ощущение, сглотнув. Не помогло. Привкус не просто сохранился — он стал чётче, въедливее, словно впитался в слизистую. Язык ощущался шершавым и обожжённым, а во рту пересохло, как в самой жаркой пустыне на земле. Провела языком по зубам, ожидая найти шероховатость сколотой эмали, ранку на щеке, хоть что-то – Ничего. Только гладкая, невыносимо знакомая поверхность и этот стойкий, необъяснимый вкус меди и… чего-то тёплого, железистого. Почти как кровь. Только крови не было.

И было ещё одно чувство, плотное и телесное, противоречащее пустоте в желудке. Сытость. Неприличная, густая, разлившаяся тяжёлым свинцом по венам. Такая, что, казалось, даже пальцы стали весить больше. Агата с трудом пошевелила рукой, и движение отозвалось в теле глухим, неприятным эхом, будто она была куклой, набитой влажным песком. Никаких образов. Никаких звуков. Но и этого было более чем достаточно, чтобы ощутить себя беззащитно, как никогда.

Провалявшись еще с полчаса, ворочаясь и прислушиваясь к непонятно откуда взявшемуся звону в ушах, Агата сдалась. Сон бежал от нее, как преступник от места преступления.

Нащупав ногами мягкие тапочки, побрела на кухню, как лунатик, движимая одной мыслью — кофе. Горячий, крепкий, горький. Он должен был сжечь этот медный душок. И завтрак. Что-то основательное, вроде омлета на сливках. Ей нужно было почувствовать себя в своем теле, вернуть его себе, выгнать чьи-то чужие ощущения.

Утро за окном было свинцовым и слезливым. Дождь, не гроза, а бесконечная, тоскливая морось, упрямо хлестал в стекла. На паркете у распахнутого настежь окна темнели лужи. Агата задумчиво остановилась у одной из них, скинула тапочки и потрогала воду носком. От холода передернуло. «Придется вытирать», — с какой-то отстраненной досадой подумала она.

Белый тюль на окнах бессильно вздымался под порывами ветра, словно призрачный парус. В кухне было зябко. Холод от кафеля пробивался даже через стельки тапочек, и она, ежась, запахнула плюшевый халат и с силой захлопнула створку. Замок щелкнул с обнадеживающей четкостью.

Воздух, однако, уже успел пропитаться влагой и обещанием кофе. Она включила кофемолку, и ее оглушительный рев на секунду заглушил назойливый шепот мыслей.

Омлет. Это был ее ритуал, медитация, традиция, если угодно. Три яйца, щедрая порция густых сливок, щепотка соли, молотый черный перец. Она разбила яйца в миску — и с удовольствием отметила, что в одном из них желток был двойным, два солнца в мутной белковой галактике. Народная примета — к удаче. Она фыркнула. «Нам бы, — ядовито подумала она. — Хоть капельку».

“Кому – нам?”

Ее длинные, узкие пальцы, обычно такие послушные и проворные, сегодня предательски дрожали. Венчик звенел о дно фарфоровой миски, выбиваясь из привычного ритма. Звук был нервным, визгливым и раздражающим. Агата поставила сковороду на огонь, бросила кусок сливочного масла. Оно запенилось, зашипело, заполнив кухню уютным, домашним ароматом – такой запах всегда успокаивал. Но сегодня он казался лишь тонкой пленкой, наброшенной на что-то другое, невидимое и тревожное. Что-то, что успешно ускользало от взгляда, стоило только посмотреть в его сторону.

Вылив яичную смесь и накрыв сковороду крышкой, Агата принялась за начинку. Твердый сыр, натертый крупно, сочные задорные черри, разрезанные пополам, горсть свежего шпината, паприка. Действия были выверенными, привычными, но выполнялись будто на автомате, пока ее настоящее «я» оставалось там, в липком кошмаре.

Пока омлет доходил, дошла очередь до кофе – кружка отправилась под носик кофемашины. Эспрессо. Одинарный. Потом сироп и сливки. Ритуалом это не было — лишь приятный бонус. Машина заурчала, выдав струйку черного, обжигающего кофе. Запах его, смешиваясь с ароматом омлета, наконец-то начал по-настоящему греть и успокаивать.

К этому моменту кухня прогрелась, и ноги перестали неприятно коченеть. Агата сбросила халат, оставшись в старом, растянутом свитере, явно когда-то принадлежавшем одному из братьев, и разноцветных носках. Машинально сунула нос в холодильник, хотя знала, что ничего нового там с вчерашнего вечера не появилось.

Ее взгляд скользнул по кухне — этому воплощению личной философии, где причудливо сплетались эпохи и стили. Деревянный резной гарнитур с витражными стеклами, выкупленный за бесценок в интернете и доведенный до ума, мирно соседствовал с тостером и ревущей кофемолкой. Винтажные обои в мелкий цветочек обрамляли массивный, ретро-желтый холодильник «ЗиЛ». Все это должно было выглядеть как безумный кавардак, но у Агаты получалось подружить недружимое. Все здесь, как и она сама, было соткано из противоречий: ценившая историю, но жаждавшая современного комфорта; любившая порядок, но мирившаяся с семиминутным отставанием часов — так и не поправила, а потом привыкла.

На полке выстроились в безмолвном карауле фарфоровые собаки — целая вымершая порода стеклянноглазых статуэток. Серебряный поднос для писем, чьи блеклые узоры, казалось, оживали в пасмурные дни, лишился своего призвания хранить письма, но теперь на нем лежали симпатичные открытки. Книжная полка, заваленная не только учебниками по искусству, но и биографиями гениев, книгами по философии и замусоленными комиксами. Старый складной ножик Никона в ее сумке — никогда не использованный, но всегда при себе, как талисман.

Даже воздух здесь хранил память: запах вкусной еды,масляных красок, воска для паркета и легкий, едва уловимый аромат земляничного мыла — какого-то семейного рецепта. Все это было ее крепостью, ее логовом, тщательно сконструированным для уюта и гармонии.