Агенство "Тени & Ко"

Глава 3.

Пианино, которое боялось музыки

Неделя пролетела в череде мелких, но требующих внимания дел: Анна успокаивала Обиженную Фарфоровую Супницу, которая ревновала хозяйку к новой керамической кружке (договорились на особый ритуал чаепития по воскресеньям); объясняла Духу Совдеповского Домового, что переносить вещи соседей в свою квартиру "для равного распределения" в условиях капитализма не только неэтично, но и уголовно наказуемо (перенаправили его энергию на борьбу со сквозняками); помогала Тени Викторианской Гувернантки смириться с тем, что дети в соседней квартире играют в "Майнкрафт", а не в бирюльки (договорились, что она может "наблюдать за осанкой" детей через стену, но без критики). Каждый случай оставлял свой след – монетку, старую пуговицу, едва уловимый аромат лаванды в углу комнаты.

Проснулась Анна в это утро не от будильника, а от звука. Один-единственный, чистый, чуть дрожащий аккорд – ля-бемоль мажор – прокатился по квартире и растворился где-то между книжными полками в гостиной. Она зажмурилась, натянула одеяло на голову. "Не сейчас, пожалуйста", – мысленно взмолилась она. Но нет. Снова. Соль-диез. Печальный, звенящий звук, будто кто-то невидимый осторожно тронул клавишу, боясь разбудить весь дом, но не в силах удержаться.
— Опять ты, — пробормотала она в подушку, уже зная "виновника".

В ее квартире не было настоящего, игрового пианино. Но в дальнем углу гостиной, под покрывалом, стоял предмет давней, частично неудачной попытки "реабилитации" – старое, довоенное пианино "Красный Октябрь". Анна нашла его несколько лет назад в полуразрушенном доме, который готовили под снос. Оно было в ужасном состоянии: крышка проломлена, струны порваны или украдены на цветмет, молоточки сломаны, клавиши пожелтели и потрескались, педали отвалились. Наивная мысль, что "дух инструмента" можно переселить или успокоить, просто дав ему крышу над головой, оказалась лишь частично верной. Физически починить его не удалось – не хватило ни средств, ни умения. Оно осталось громоздким, бесполезным куском дерева и железа. Но его дух… его дух иногда просыпался. Особенно перед рассветом или в тишине глубокого вечера. И играл. Без струн, без механики. Просто… звучало. Тихими, призрачными нотами, от которых по коже бежали мурашки.

Анна сбросила одеяло, натянула теплый халат и босиком вышла в гостиную. Тусклый рассветный свет пробивался сквозь занавески. Пианино стояло под своим покрывалом, как всегда, немое и неподвижное. Но на крышке, поверх ткани, лежал необычный "гонорар" – маленький, пожелтевший клочок нотной бумаги. Анна подошла, подняла его. Дрожащим, старомодным почерком, карандашом, было выведено:
"Сегодня. 11:00. Ул. Чайковского, 17. Он боится. Помогите ему."
Анна перевернула бумажку. С обратной стороны кто-то старательно вывел скрипичный ключ и поставил три жирных вопросительных знака. Подпись? Намек? Приглашение?
— Ладно, — вздохнула она, ощущая знакомую смесь усталости и любопытства. — Значит, так. Ты знаешь о ком-то, кто нуждается. Спасибо за наводку.
Она положила нотный листок на стол, рядом с журналом учета. Ул. Чайковского, 17. Записала. Новый клиент.

Дом на Чайковского, 17 был не просто старым – он был почтенным. Солидный, с мощными стенами, украшенный лепниной, которая местами осыпалась, но не утратила достоинства, он явно помнил лучшие времена. Когда-то здесь селились профессора консерватории, известные музыканты, люди искусства. Теперь здесь жили обычные питерцы, жаловавшиеся на сквозняки в высоких окнах и скрип дубовых половиц, но атмосфера чего-то возвышенного, связанного с музыкой, все еще витала в воздухе. Анна позвонила в квартиру №4.
Дверь открыла женщина лет сорока. Стройная, подтянутая, со светлыми волосами, убранными в тугую, идеальную косу у затылка. Очки в тонкой металлической оправе. На ней была простая, но элегантная серая водолазка и темные брюки. Взгляд – умный, настороженный, с легкими тенями под глазами, говорящими о недосыпе или тревоге.
— Анна Демидова? — спросила она, оглядывая Анну. Сомнение было написано на лице. Видимо, образ "специалиста по паранормальному" плохо сочетался с реальной внешностью Анны.
— Да, — кивнула Анна. — Вы звонили в Бюро… насчет пианино?
Ее лицо просветлело, но тревога не ушла.
— Да! Проходите, пожалуйста. Я Елена Витальевна. — Она отступила, пропуская Анну в просторную прихожую с высоким потолком. В воздухе витал аромат свежей выпечки (яблоки и корица) и… старого дерева, воска и чего-то еще – слабого, едва уловимого запаха духов, может быть, лаванды.

Квартира была большой, с анфиладой комнат. Они прошли мимо закрытых дверей, по длинному коридору, устланному выцветшим, но чистым ковром. Елена Витальевна привела Анну в гостиную. Комната была просторной, светлой (несмотря на пасмурный день), с высокими окнами, тяжелыми портьерами и мебелью, которая явно пережила не одно десятилетие, но сохраняла благородство линий. И у окна, занимая почетное место, стоял Он.
Рояль. Настоящий, большой, черный "Бехштейн". Полированный корпус блестел, как зеркало, отражая слабый свет из окна и очертания комнаты. Крышка была закрыта, на ней стояла скромная ваза с засушенными лавандовыми веточками и пара старых фотографий в рамках. Инструмент выглядел безупречно ухоженным, но в нем чувствовалась мощь и… глубокая, вековая усталость, как у старого, но все еще сильного зверя.
— Он деда моего, — тихо сказала Елена Витальевна, подходя к роялю. Ее рука легла на глянцевую поверхность крышки с нежностью, с которой гладят любимого питомца. — Петра Ильича. Не того, конечно, — она слабо улыбнулась. — Петра Ильича Соколова. Он был… замечательным пианистом. Играл в филармонии, преподавал. Этот "Бехштейн" — его любовь, его жизнь. После него… он стоял у родителей, потом переехал ко мне. Я не музыкант, но… — она вздохнула. — Он всегда был частью семьи. Тихий, надежный. А теперь… он странный. Очень странный.
Анна подошла ближе, чувствуя, как воздух вокруг инструмента чуть плотнее, насыщеннее. Как будто звук вибрирует, даже когда тихо.
— Расскажите подробнее, Елена Витальевна. Что именно происходит?
Она нервно сжала руки.
— Началось месяца два назад. Сначала… мелочи. Клавиши стали западать. Сами по себе. Будто кто-то легонько нажимает на них, когда никто не смотрит. Я думала – механика, возраст. Вызвала настройщика. Тот все проверил, сказал – все в порядке, инструмент в идеальном состоянии для своих лет. Смазал что-то, уехал. А на следующий день… стало хуже. Стали… играть. Не мелодии. Просто ноты. Отдельные. — Она закрыла глаза, вспоминая. — Представьте: тишина. И вдруг – *динь*. Одна нота. Потом, через минуту – другая. Как будто… кто-то пробует. Осторожно. Боится. Потом… — она достала телефон, руки ее слегка дрожали. — Послушайте. Я записала.
Она включила запись. Сначала была тишина, прерываемая лишь легким гулом самого дома. Потом – чистый, глубокий звук: *до*. Пауза. *Ре*. Пауза длиннее. *Ми*. Потом – резкий, громкий, нервный удар по клавишам в нижнем регистре – диссонанс, хаос звуков, словно кто-то в панике ударил кулаком или локтем по клавиатуре! Звук был живым, почти осязаемым в записи, полным страха и раздражения. Потом – снова тишина.
— Вот, — прошептала Елена Витальевна, выключая запись. Ее лицо было бледным. — Он боится. Боится звуков. Своих же звуков! Или… когда играют. Моя дочь, Катя, учится в музыкалке. Она… она играет. Не всегда мягко, она же ребенок, энергичная. И когда она садится за рояль… он начинает… капризничать. Клавиши западают, звук дребезжит, а иногда… вот так, как на записи. Дикий диссонанс. Катя плачет, говорит, что рояль ее ненавидит. А я… я не знаю, что делать. Продавать? Но это же память о деде! Да и инструмент уникальный! Или… — она смотрела на Анну с мольбой, — или в нем что-то… живет? Как вы думаете?
— Думаю, да, — спокойно ответила Анна, глядя на величественный "Бехштейн". Она почувствовала слабую вибрацию в воздухе, едва уловимый звук – не ноту, а скорее вздох. — И я могу попробовать с ним поговорить. Вам будет комфортнее подождать в другой комнате?
Елена Витальевна кивнула, облегченно вздохнув.
— Да, пожалуйста. Я… я буду на кухне. Чай приготовлю.
Она быстро вышла, оставив Анну наедине с роялем и тишиной, которая вдруг стала гулкой, наполненной ожиданием. Анна подошла к инструменту, провела ладонью по гладкой, прохладной поверхности полированного дерева. Потом осторожно откинула крышку клавиатуры. Ряды черных и белых клавиш, слегка пожелтевших от времени, но целых, ждали. Анна села на жестковатый, обитый темной кожей табурет.
— Привет, — сказала она тихо, почти шепотом. — Меня зовут Анна. Я здесь, чтобы понять. Помочь, если получится.
Тишина. Рояль молчал. Анна почувствовала лишь легкое, настороженное внимание, исходящее от него.