Агенство "Тени & Ко"

Глава 4.

Коляска времен и невыплаканных слез

Дождь стучал по крыше старинного флигеля в Кузнечном переулке, словно нетерпеливые пальцы. Анна сидела за своим столом в «приемной» агентства «Тени & Ко», попивая чай из граненого стакана (гонорар от Инженера-путейца) и разбирая почту. Не электронную – ту, что приносил реальный почтальон и совал в щелястый ящик у двери. Большинство писем были обычными: счета, реклама, приглашения на сомнительные семинары по «энергетическим практикам». Но одно письмо… одно письмо пахло иначе.

Конверт был из плотной, чуть шершавой бумаги, цвета пожелтевшей слоновой кости. Адрес написан старомодным, каллиграфическим почерком, с завитушками. И пахло оно… пылью, каким-то едва уловимым цветочным одеколоном и – слезами. Не солеными, а горькими, давно высохшими, но оставившими свой след в бумажных волокнах. Внутри лежал не листок, а сложенный в несколько раз кусок тонкой, полупрозрачной папиросной бумаги. На ней темно-синими чернилами было выведено:

«Глубокоуважаемое Агентство "Тени & Ко"!
Моя свекровь, Елизавета Аркадьевна Громова, проживающая по адресу: наб. реки Фонтанки, д. 84, кв. 12, пребывает в сильнейшем расстройстве. Предмет старинного семейного значения – детская коляска фирмы "Silver Cross" (приблизительно 1910-х годов выпуска), хранящаяся на антресолях, проявляет признаки… беспокойства. По ночам слышен плач, а днем ощущается необъяснимая тяжесть тоски, мешающая жить. Елизавета Аркадьевна человек старой закалки и в "нечистую силу" не верит, но состояние ее тревожит меня чрезвычайно. Умоляю Вас о помощи. С почтением, Вера Павловна Громова (невестка).
P.S. Елизавета Аркадьевна о моем обращении к Вам не знает. Убедительно прошу соблюдать осторожность.»

Коляска. Плач. Тяжесть тоски. Это был новый оттенок в палитре проблем клиентов агентства. Не страх техники, не тоска по прошлому порядку, не обида на забвение… Это звучало как чистая, незамутненная скорбь. Глубокая, как сама Фонтанка зимой.

Анна взглянула на часы. Полдень. До наб. Фонтанки, 84 – рукой подать. Она накинула пальто, захватила сумку с блокнотом, диктофоном (на случай, если придется записывать «эфирные помехи»), и маленьким шелковым мешочком – на этот раз не с лавандой, а с сушеными васильками. Цветы невинности. Мало ли.

Дом на Фонтанке был величественным, как и подобает старинному особняку, превращенному в коммуналки, а потом в элитные квартиры. Подъезд с высокими потолками, лепниной и запахом дорогого паркета и… пыли за тяжелыми дверями. Квартира №12 находилась на втором этаже. Дверь открыла женщина лет сорока – Вера Павловна, судя по всему. Миловидная, с умными, но крайне усталыми глазами, одетая в строгий, но не новый костюм. Она выглядела так, словно несла на плечах невидимый груз.

— Анна Сергеевна? — прошептала она, оглядываясь вглубь квартиры. — Спасибо, что пришли так быстро. Проходите, тише, пожалуйста. Она… она отдыхает после обеда.

Они прошли по длинному, полутемному коридору. Квартира дышала стариной и деньгами, вложенными в реставрацию: дорогие обои, антикварная мебель, картины в золоченых рамах. Но под слоем лоска чувствовалась какая-то ледяная пустота, незаполненность. Как музей.

— Коляска… — Вера Павловна кивнула на высокие антресоли в конце коридора. Доступ к ним обеспечивала старинная, складная лесенка из темного дерева. — Там. Она принадлежала еще матери Елизаветы Аркадьевны. Потом в ней возили ее саму, потом моего мужа… Дмитрия. — Голос ее дрогнул. — Дмитрий… он погиб десять лет назад. Автокатастрофа. Коляску доставали только раз, когда родилась наша дочь Лиза… но Елизавета Аркадьевна сказала, что она слишком старая, небезопасная. Убрали обратно. И вот… месяц назад началось.

— Что именно? — так же тихо спросила Анна.

— Сначала… запах. Детской присыпки. Той самой, старой. Потом… по ночам. Тихий плач. Совсем младенческий. Я думала – соседи, но стены толстые, и соседи – пожилая пара, детей нет. Потом… — она сглотнула. — Стало тяжело дышать. Особенно здесь, в коридоре. Такое чувство… безысходной тоски. Как будто кто-то бесконечно плачет, и плач этот висит в воздухе, давит. Елизавета Аркадьевна стала хуже спать, раздражительная. Говорит, что это нервы, возраст… но я-то чувствую! И… и Лиза чувствует. Говорит, что «тут грустный малыш плачет». Анна Сергеевна, помогите. Я не знаю, что делать.

— Я попробую поговорить, — сказала Анна, глядя на темный провал антресолей. Оттуда действительно веяло холодком и… сыростью, как от невыплаканных слез. — Мне нужно будет подняться. И, возможно, вынести коляску. Это возможно? Без шума?

Вера Павловна кивнула.
— Лестница крепкая. Я помогу. Только… тихо.

Подъем на антресоли был похож на восхождение в чердачное царство теней. Пыль щекотала нос. Воздух был спертым, пропитанным запахом старого дерева, нафталина и той самой присыпки. И все сильнее нарастало то самое чувство – сжимающей грудь печали, безнадежности. Как будто погружаешься в глубокий колодец горя.

Коляска стояла в углу, укрытая пыльной простыней. Вера Павловна осторожно стянула ткань.

Она была прекрасна. Настоящая карета для младенца из прошлого. Высокие спицованные колеса с резиновыми шинами (уже потрескавшимися), глубокий кузов из темного полированного дерева, обитый внутри выцветшим, но еще роскошным голубым шелком. Капюшон из того же шелка, с бахромой. Серебряные (или посеребренные) ручки, украшенные гравировкой. Фирменный значок «Silver Cross». Это был не просто предмет – это был артефакт ушедшей эпохи роскоши и неги. Но сейчас он излучал только одно: горе.

Анна осторожно прикоснулась к деревянному борту. Холодное. Но не просто от температуры. Холод тоски. Глубокой, как пропасть.

— Здравствуй, — прошептала она. — Меня зовут Анна. Я из агентства «Тени & Ко». Пришла поговорить. Помочь, если смогу.

Никакого явного «голоса». Только усиление того давящего чувства печали. В сознание Анны вплывали образы не словами, а ощущениями: нежность материнских рук, поправляющих кружевное одеяльце; легкое покачивание; запах молока и присыпки; солнечный свет, льющийся сквозь листву на прогулке. Идиллия. А потом – резкий обрыв. Темнота. Пыль. Забвение. И… невыносимая боль утраты. Но чьей?