Агенство "Тени & Ко"

Глава 9

Плачущий Партер и Призрак Осветителя

Медный циркуль лежал на полке, словно замершая мысль картографа, его тонкие ножки указывали в никуда с вечной точностью. Бронзовая табличка лифта хранила молчание ветерана, довольного новым порядком. Даже телефонная трубка притихла, лишь изредка издавая вздох, похожий на помеху в эфире. Мир «Тени & Ко» на время погрузился в спокойствие, нарушаемое только тихим скрипом пера Духа Писаря в архивной комнате.

Покой разрушил не звонок, а стук в дверь. Настойчивый, нервный, будто барабанная дробь маленького, но очень встревоженного существа. На пороге стоял молодой человек лет двадцати пяти, в черной водолазке и потертых джинсах, с глазами, полными паники. От него пахло краской, деревом и чем-то сладковато-приторным, как старая грим.

— Анна Демидова? «Тени & Ко»? — выпалил он, едва она открыла дверь. — Я Саша! Помощник режиссера в «Новой Сцене» Мариинки! У нас там… кошмар! Надо срочно! Партер… он плачет! Нас всех затопит! Или уже затопил! Или… не знаю!

«Плачущий партер» звучало как название пьесы абсурда, но Саша не выглядел шутником. Он был бледен, и его руки дрожали.

— Плачет? Буквально? — уточнила Анна, уже хватая сумку. Театр… это всегда клубок сильных эмоций, старых обид и неупокоенных премьер.

— Кровавыми слезами! — прошептал он, оглядываясь. — Ну, или чем-то очень похожим! Красным! По бархату! И запах… как в гримерке после трагедии! Слезами и потом! И тишина… такая тяжелая, что играть невозможно! Артисты сходят с ума! Зал пустой, а ощущение, будто на тебя смотрит тысяча обвиняющих глаз!

Дорога до «Новой Сцены» Мариинского театра пролетела в нервном монологе Саши. Проблема началась три недели назад. Сначала — просто ощущение гнетущей тишины в зрительном зале, даже во время репетиций. Потом — холодные сквозняки, гуляющие по партеру. Затем — странные пятна на дорогом бордовом бархате кресел. Сначала маленькие, как слезинки. Потом — больше. Темно-красные, влажные, с тем самым сладковато-приторным запахом старой сцены, слез и пота. Лабораторный анализ показал: вода, пигменты, схожие с театральной краской, и… следы человеческого белка. Никакой мистики, говорили скептики. Но пятна появлялись вновь и вновь, особенно после вечерних спектаклей, когда зал пустел. А ощущение тишины стало невыносимым — не отсутствием звука, а живой, давящей субстанцией, пропитанной тоской.

Они прошли через служебные коридоры, мимо бегущих с гримом статистов и озабоченных техников. Воздух за кулисами всегда особенный — смесь пыли, дерева, краски, пота и нервного напряжения. Но когда Саша распахнул тяжелую дверь, ведущую в зрительный зал со стороны сцены, на Анну обрушилась волна.

Тишина. Не просто отсутствие звука. Плотная, влажная, соленая на вкус (да, именно на вкус) тишина. Как будто зал накрыли гигантским колпаком, набитым спрессованной тоской. И запах — тот самый, описанный Сашей: слезы, пот, пудра и что-то металлическое, как кровь. Зал был погружен в полумрак, лишь аварийные огоньки слабо освещали ряды пустующих бархатных кресел. И на этом бархате, особенно на первых рядах партера, виднелись темные, мокрые пятна. Как будто кто-то невидимый сидел там и плакал. Кровавыми слезами.

— Видите? — прошептал Саша, будто боялся разбудить спящего зверя. — И это… не самое страшное. Попробуйте… послушать.

Анна закрыла глаза, настраиваясь. Обычно она чувствовала присутствие — холод, эмоцию, сгусток энергии. Здесь же… здесь был Океан. Океан немой скорби. Он заполнял все пространство, от пола партера до ярусов, давил на барабанные перепонки, заставлял сердце сжиматься. И в этой бездне горя мелькали обрывки… не мыслей, а ощущений:

*Пустота… Эхо без аплодисментов… Тщетность… Забытые монологи… Пыль на костюмах славы…*

— Он тоскует, — выдохнула она. — Не по людям. По… жизни. По тому, что здесь было. По аплодисментам, по дыханию зала, по энергии спектакля. Он… пуст. И от этой пустоты он плачет.

— Но зал же используется! — возразил Саша. — Почти каждый день спектакли! Люди ходят!

— Ходят, — согласилась Анна. — Но чувствует ли он их? Чувствует ли ту самую магию, ради которой создан? Или это просто фон, шум? Он помнит времена, когда театр был храмом, а каждый спектакль — событием. Когда зал дрожал от сопереживания, а аплодисменты были громом. А сейчас… — она махнула рукой на пустые кресла, — он чувствует только пустоту между действиями. Или… равнодушие.

Саша смотрел на нее с пониманием, смешанным с отчаянием.

— Что же делать? Закрыть театр? Это невозможно!

— Нужно напомнить ему, зачем он существует, — сказала Анна, спускаясь по ступенькам сцены в партер. Бархат под ногами был чуть влажным. — Нужно дать ему почувствовать… благодарность. Настоящую. И не только во время спектакля.

Они шли по проходу партера. Тишина сгущалась, давя на виски. Казалось, стены зала вот-вот начнут сочиться той самой красной влагой. Анна остановилась в центре, там, где обычно сидит режиссер или особо важный гость, и подняла руки. Не в жесте вызова, а как дирижер перед оркестром. И запела.

Тихо. Без слов. Просто мелодию. Старую, как сам театр. Колыбельную. Или молитву. То, что несет в себе успокоение и признание. Голос ее звучал слабо в этой гнетущей тишине, но она вкладывала в него все, что могла: понимание, сочувствие, благодарность за то, что этот зал видел, слышал, хранил.

Сначала ничего. Тишина сжимала горло еще сильнее. Потом… где-то высоко под потолком, в районе осветительных приборов, что-то *скрипнуло*. Не зловеще. Скорее, удивленно. Потом холодная волна тоски чуть отступила, словно зал прислушался. Пятна на бархате перестали расползаться.

— Неплохо, — раздался голос прямо над головой. Сухой, сиплый, с легкой издёвкой. — Только фальшивишь, душечка. И репертуарчик слабоват. Для детского сада.

Анна вздрогнула, глядя вверх. В луче одного из софитов, направленного в пустоту, клубилась пыль. И в этой пыли, казалось, вырисовывалась фигура — неясная, в поношенной телогрейке, с папиросой во рту (хотя видно было только тень дыма). На голове — бесформенная кепка.