Агенство "Тени & Ко"

Глава 21

Автостопом по Астралу

Холодный дождь сек по лобовому стеклу внедорожника «Теней & Ко», превращая питерские сумерки в размытую акварель серого и желтого. Анна крепче сжала руль, ее взгляд был прикован к хвостовым огням серой «Лады Гранты», мелькавшим впереди сквозь водяную пелену. Такси Григория Ивановича вело их – не по навигатору, а по зову своей новой, больной сущности.

– Она точно знает, куда едет, – пробормотала Анна, ловя очередной поворот «Лады» на почти заброшенную промзону. – Чутье? Или программа?

Клим, прильнувший к пассажирскому окну с модифицированным «аномалометром» (после взрыва пылесоса он собрал новый из старого радиоприемника, кристалла дымчатого кварца и прищепки), азартно тыкал пальцем в прыгающие стрелки.

– Ни то, ни другое! Она… слышит зов! Как компас! ЭМ-фон скачет, как блоха на сковородке! И температура падает – смотри! – Он показал на термометр, встроенный в прибор. Столбик опустился ниже +5, хотя за бортом было около +8. – А еще… слышишь?

Анна прислушалась. Сквозь шум мотора и дождя пробивался едва уловимый, но назойливый шелест. Как будто кто-то перебирал стопки сухой бумаги прямо в салоне. Или… шептал. Тот самый многоголосый, забытый шепот из Архива Сфинкса, только приглушенный, фоновый.

– Шепот не прекратился полностью после эллинга, – констатировала Анна. – Он затих, но не исчез. Филарет оставил закладку.

– Или машина сама стала резонатором, – добавил Клим. – Побывав в эпицентре, она теперь как камертон для его частоты. Ой, смотри!

В этот момент задние фары «Лады» не просто засветились. Они замигали. Резко, отрывисто. Не случайно, а с четким, повторяющимся ритмом. Три коротких вспышки, пауза, четыре длинных, пауза, две коротких…

– Морзянка! – воскликнул Клим, тут же начал расшифровывать, бормоча: «Точка-точка-точка… Тире-тире-тире-тире… Точка-точка… Это… "3-4-2"? Или…»

– Это не цифры, – Анна всмотрелась в ритм, ее память цепляла знакомый ритм. – Это старый типографский код. Для обозначения шрифтов или форматов. "Три кегля, четвертый шрифт, второй вариант начертания". Филарет использует язык печатников.

«Лада» свернула с основной дороги на разбитую бетонку, ведущую к огромному, мрачному зданию из красного кирпича. Заброшенная типография «Красный Шрифт». Окна были выбиты или заколочены, гигантские ворота – заварены. Но боковая калитка… была приоткрыта. Машина Григория Ивановича без колебаний юркнула в темный проем и скрылась внутри.

Анна остановила внедорожник у ворот. Дождь усиливался, стекая по кирпичным стенам типографии ручьями грязной воды. Они вышли. Воздух здесь был насыщен странной смесью запахов: едкая окись металла, затхлость заброшенности, сладковатый дух машинного масла и… резкая, терпкая нота типографской краски. И под всем этим – знакомый холодок и шелест, как дыхание спящего гиганта.

– Готов? – Анна проверила фонарь и крепче сжала в руке бронзовую табличку с Ключом. Рубин под бронзой пульсировал тревожным, учащенным светом, отбрасывая багровые блики на мокрый асфальт.

– Как никогда! – Клим похлопал свой «аномалометр». – Бабушка говорила, духи типографий – самые грамотные, но и самые вредные. Особенно если их чернила смешали с пылью Архива!

Они вошли внутрь. Тишина типографии была гнетущей и живой. Не мертвой тишиной заброшенного места, а напряженным молчанием чего-то, что затаилось и наблюдает. Луч фонаря Анны выхватывал из темноты гигантские остовы печатных машин – линотипы, плоскопечатные станки, резаки. Они стояли, как застывшие механические драконы, покрытые слоем пыли и ржавчины. Но пыль здесь была особенной – не серая, а с разноцветными вкраплениями: синими, красными, желтыми. Высохшая типографская краска.

– Температура падает, – прошептал Клим, показывая на прибор. Столбик опустился до +2. – И шепот… громче. Идет отовсюду.

Он был прав. Шепот висел в воздухе плотной пеленой. Теперь его можно было различить – не слова, а буквы. Гортанное бормотание «Р», шипящее «С», глухое мычание «М», звонкое «Л». Десятки, сотни голосов отдельных литер, сливающихся в бессмысленный, но угрожающий хор.

Внезапно луч фонаря выхватил нечто на полу между станками. Анна замерла.

Буквы.

Настоящие, металлические, разных размеров и шрифтов – от громадных заглавных до крошечных строчных – лежали на бетонном полу. Но они не были разбросаны хаотично. Они двигались. Медленно, словно подталкиваемые невидимыми пальцами, литеры скользили, переворачивались, сталкивались. И… собирались. Сначала в короткие слоги: «РА», «МО», «СТЬ». Потом в слова: «ГНЕВ», «ПЫЛЬ», «ДОЛГ». Слова дергались, распадались, но тут же складывались вновь, образуя новые, более длинные и угрожающие: «ВЕРНИ КЛЮЧ», «ПРОСНИСЬ АРХИВ», «ЗДЕСЬ БУДЕТ ПОРЯДОК».

– Ожившие литеры… – прошептала Анна, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Филарет не просто послал пыль. Он послал семена. Знаки. Символы. И они прорастают здесь, в чернилах и металле!

Один из крупных, кованых знаков «Ъ» (твердый знак), стоявший как монумент посреди формирующейся фразы «СМЪЕРТЬ ЛЖИ», вдруг дернулся и покатился прямо к ним! Он двигался не плавно, а подпрыгивая, как разъяренный жук, издавая глухой металлический лязг. За ним потянулись другие буквы – «Ы», «Щ», «Ф».

– Они агрессивные! – крикнул Клим, но не испугался, а скорее обрадовался. – Надо поговорить! Бабушка говорила, у каждой буквы – душа! Особенно у «Ъ»! Он самый упрямый!

Клим сделал шаг навстречу катящемуся «Ъ», выставив вперед ладонь, как бы останавливая движение.

– Эй, Буквоед! Твердый Знак! Прекрати буянить! – закричал он. – Что тебе надо? Чего орешь про смерть и ложь? Ты же знак! Ты для слова нужен! Для твердости! А не для угроз!

«Ъ» замер на мгновение, словно удивленный. Его массивное металлическое тело слегка дрогнуло. Затем он издал короткий, вибрирующий звон – что-то среднее между ударом гонга и скрежетом. За ним отозвались другие буквы вокруг – «Ы» жалобно запищала, «Щ» прошипела, «Ф» важно прогудела. Казалось, между ними завязался спор.