Агентство Купидон. Нити судьбы

Глава 2

Тишина в доме после отъезда Бастиана стала иной. Не просто отсутствием звуков, а плотной, звонкой субстанцией, в которой слишком громко билось сердце Эммы. Гипс на ноге превратился в кандалы, приковывающие её не только к дивану, но и к собственным мыслям. Видения нитей стали навязчивыми. Она ловила себя на том, что замирала, уставившись на пустое пространство перед лицом официанта или телеведущего, пытаясь разглядеть то, чего не видел никто другой. Это сводило с ума.

Отец заметил. Герхард, всё ещё ходящий по дому с видом человека, ожидающего второго удара, наблюдал за ней с возрастающей тревогой. Он видел, как она вздрагивала, когда на экране появлялся какой-нибудь человек. Как отводила взгляд от Эльзы, при этом тихо вздыхая.

Разговор назрел сам собой.

Он начался в кабинете, вечером, когда Эльза уехала на встречу с подругами. Герхард подошёл к креслу, где Эмма смотрела в окно на первые снежинки.

— Поговорим? — его голос был мягким, усталым. Не приказным, а просящим.

Эмма кивнула, не оборачиваясь. Она боялась, что в его глазах увидит то же сомнение, что было у Бастиана. Сомнение в её здравомыслии.

Он придвинул второе кресло, сел рядом, не напротив. Это был жест союзника, а не оппонента.

— Бастиан позвонил мне. Перед отъездом. Он сказал, что ты видишь что-то. И что ты рассказала ему о Юле.

Эмма сжалась. Предательство? Нет. Забота.

— И ты тоже думаешь, что я сошла с ума? — выдохнула она, наконец глядя на него.

Герхард долго смотрел на неё, и в его глазах не было ни капли осуждения. Только глубокая, старая печаль.

— Нет. Я думаю, что у меня кончилось время, чтобы надеяться на лучшее. Я молился, чтобы этот дар обошёл тебя стороной. Как молился, чтобы обошла её болезнь.

Он поднялся, подошёл к старому, массивному сейфу, встроенному в стену за картиной. Покрутил циферблат. Щёлкнуло. Он вытащил не папки с документами, а небольшой, обтянутый потертой кожей сундучок. Принёс его, поставил на низкий столик между ними.

— Я никогда не показывал тебе этого, — тихо сказал он. — Слишком больно было. И слишком опасно.

Он открыл крышку. Внутри лежали не драгоценности. Там были вещи мамы. Простые, земные. Засохший цветок в тонкой книге. Несколько вышитых салфеток. Свёрток писем, перевязанных лентой. И на самом дне — потрёпанная тетрадь в твёрдой обложке и маленькая шкатулка из тёмного дерева.

Герхард взял тетрадь, погладил пальцами корешок.

— Это её дневник. Не весь. Тот, что она вела, когда мы только поженились и переехали сюда. Позже она перестала писать. Говорила, что некоторые вещи даже бумаге доверять нельзя.

Он открыл тетрадь на середине, где лежала закладка — та самая сиреневая ленточка от её свитера. Протянул Эмме.

«…Герхард смеётся, говорит, что я придумываю. Говорит, это от нервов, от беременности, от тоски по дому. Я и сама хочу верить, что это игра воображения. Но сегодня в магазине я видела кассиршу. От её запястья тянулась яркая-яркая красная нить, прямо через весь зал, к молодому грузчику, который разгружал паллеты. Он на неё даже не смотрел, увлечён работой. А нить пульсировала, как живая. Я чуть не расплакалась прямо у кассы. Отчего? От красоты этого? Или от ужаса, что я вижу то, чего не должны видеть люди?..»

Эмма читала, и мурашки бежали по коже. Это был её собственный голос, её собственный страх, записанный рукой матери двадцать с лишним лет назад.

«…Приехали послы от Его Величества. Опять. Вежливые, улыбчивые. Предлагают «почётную должность при дворе». Герхард вежливо отказал. Я видела нити этих послов. Они были не алые. Они были серые, холодные, как проволока. И все они тянулись к порталу, из которого они пришли. Мне страшно. Я знаю, что их направил начальник Тайной канцелярии короля Улвер Виджор. Я сказала Герхарду, что, если они приедут ещё раз, я сама поговорю с ними и откажу настолько грубо, что они поймут — со мной не договориться. Лучше пусть думают, что я истеричка, чем поймут, что дар настоящий…»

— Улвер Виджор… — прошептала Эмма. Имя, холодное, как сталь.

— Да, — голос Герхарда был безжизненным. — Он тогда был правой рукой старого короля. Человек без принципов, но с безграничной жаждой контроля. Он считал, что дар Юлии — идеальный инструмент для укрепления династических союзов, для шантажа, для выявления слабых мест врагов. Любовь для него была не чувством, а уязвимостью.

Он взял шкатулку. Внутри, на бархатной подушечке, лежал странный предмет — не то брошь, не то амулет из тусклого серебра в форме двух сплетённых колец. Но кольца были разомкнуты.

— Это подавитель, — сказал Герхард. — Его тайно изготовили для неё маги Дариона, те немногие, кто был на нашей стороне. Он должен был приглушать дар. Помогать контролировать видения. Носила она его недолго. Сказала, что он не столько приглушает, сколько искажает. Видеть тусклые, больные нити ещё страшнее, чем яркие. И он причинял ей физическую боль.

Эмма смотрела на амулет с ужасом и жалостью. Её дар был проклятием с самого начала. Не благословением, а ношей, которую мать несла, защищая семью.

— После её смерти… — Герхард с трудом выговорил это слово. — Я первым делом обыскал дом. Искал скрытые маячки, подслушивающие артефакты. И нашёл. Два. Один в её шкатулке для рукоделия, другой — в карнизе в спальне. Их оставили, чтобы знать, передался ли дар. Чтобы следить за тобой.

Лёд пробежал по спине Эммы.

— И что ты сделал?

— Уничтожил. И создал видимость, что дар умер вместе с ней. Рассыпал слухи о её «психической неустойчивости» в последние годы. Позорил её память, чтобы защитить твою жизнь. — Он закрыл лицо руками. — Прости, Юля…

Это была цена. Цена её безопасности. Цена их спокойствия. Эмма вдруг осознала всю глубину отчаяния отца, всю грандиозность его молчаливой войны за неё.

— Почему ты не сказал мне раньше? — голос её дрогнул.

— Потому что надеялся! — он выдохнул. — Ты была ребёнком. Потом подростком. Никаких признаков. Я думал, может, сработало. Может, дар требует для передачи не просто крови, но особых обстоятельств. Авария… Пограничное состояние между жизнью и смертью… Видимо, это и стало спусковым крючком.