Агентство Купидон. В поисках себя

Глава 1

Осень в Междумирье была не сезоном, а состоянием души. Она не подчинялась календарям отдельных миров, а плела свой собственный гобелен из туманов, ностальгических ароматов и меланхоличного золота. Сегодня она явно решила соткать полотно в серо-жемчужных тонах, щедро сдобренное мелким, назойливым дождиком, который не хлестал, а именно моросил — проникая под воротники, затуманивая окна и превращая каменную брусчатку в зеркальную мозаику.

Эмма Броудс шла по одной из бесчисленных улочек Валемара — мира, в котором её бродячий дом решил остановиться на этой неделе. Воздух был густым и вкусным: дымок от очагов смешивался со сладковатым запахом печёных яблок из соседней пекарни, горьковатой ноткой опавшей листвы и далёким, едва уловимым дыханием моря, которое, как утверждали местные, было за три дня пути. Она закуталась в свой верный шерстяной плащ цвета спелой вишни, но холодок всё равно пробирался внутрь, заставляя ускорить шаг. В руках она бережно несла кожаную папку — архив сегодняшней консультации.

Клиент оказался характерным. Молодой кузнец по имени Торгрим, с руками размером с окорок и голосом, сотрясавшим стёкла в её кабинете, требовал невесту «не жеманную кисейную барышню, а девку с огнём в жилах! Чтобы и в кузнице подсобить могла, и пирог испечь, и взгляд её, как обухом по шлему!». Эмма, скрыв улыбку, терпеливо записала все пожелания, включая «волосы, как пламя, или, на крайняк, как вороново крыло» и «смех, чтобы сердце распирало». Теперь, идя домой, она мысленно перебирала карточки в своей растущей базе данных. Была ли там подходящая «гроза» для этого буйного «урагана»? Пока на ум приходила лишь дочь трактирщицы с соседней улицы, славившаяся тем, что могла одним взглядом усмирить драчливых посетителей. Нужно будет присмотреться, проверить её алую нить…

Мысль о нитях заставила её взгляд, привычно-профессиональный, скользнуть по запястьям редких прохожих. Вот старый сапожник, закрывающий свою лавочку, — его нить короткая, тусклая и почти перегоревшая на конце, уходящая в никуда, в память. Эмма почувствовала знакомый укол грусти. А вот молодая женщина, спешащая с рынка с тяжёлой корзиной, — её нить яркая, упругая, цвета спелой малины, и тянется она через всю площадь, туда, где в слесарной мастерской горел свет. Эмма улыбнулась про себя. Это всегда действовало на неё как бальзам: знать, что сердца, даже в самой обыденной суете, находят свою пару. Её собственное запястье, как всегда, было пустым. Но сегодня эта пустота не вызывала привычной щемящей ноты. Было слишком много других, чьи судьбы можно было сплести.

Дом её, верный странник, стоял в конце Тупика Тихых Колокольчиков — улочки, действительно украшенной гирляндами из крошечных стеклянных колокольчиков, которые теперь пели тонким, хрустальным звоном под каплями дождя. Здание было невысоким, каменным, с дубовой дверью, испещрённой годами (или путешествиями по мирам?), и круглым витражным окном, из которого лился тёплый, медовый свет. На двери висела вывеска с лукавым, пухлым Купидоном, целившимся из лука прямо в сердце случайного прохожего. Вид этого света, этого знакомого силуэта, всегда действовал на Эмму умиротворяюще. Здесь был её островок, её крепость и её дело.

Но сегодня вечером умиротворение разбилось в тот миг, когда она подняла глаза от мокрой брусчатки на крыльцо.

У самой двери, под скудной защитой узкого козырька, сидела фигура.

Сначала Эмма подумала, что это тень от фонаря или забытый узел. Но тень дрожала. Мелкой, частой, неконтролируемой дрожью. Эмма замерла на мгновение, инстинктивно оценивая обстановку. Улица была пустынна, только дождь шелестел по крышам. Ни звука погони, ни подозрительных силуэтов в переулках. Лишь одинокая кошка, промокшая до нитки, с достоинством пересекла улицу и скрылась в подворотне.

Сделав шаг вперёд, Эмма различила детали. Это была девушка. Она сидела, поджав под себя ноги и обхватив колени руками, стараясь казаться как можно меньше. Её одежда кричала о своём происхождении даже в полутьме: платье из тёмно-синего, почти черного бархата, с высоким воротником и длинными, узкими рукавами, отделанное причудливой серебряной вышивкой, изображавшей стелющиеся растения. Платье для бала, для приёма в богатом доме, но никак не для осенней мостовой. Теперь этот наряд был безнадёжно испорчен: подол в грязи и изорван в нескольких местах, будто девушка пробиралась через кусты; на одном рукаве зиял небрежный разрыв, из которого торчали нити дорогой подкладки; кружева на корсаже обвисли, промокшие и тяжелые.

Но больше платья Эмму поразило лицо. Бледное, как фарфоровая кукла, обрамлённое растрёпанными, тёмными прядями волос, прилипшими к щекам и лбу. И глаза. Огромные, тёмно-карие, с золотистыми искорками, которые сейчас отражали только панику и такую глубокую, всепоглощающую усталость, что смотреть на них было почти больно. Девушка не плакала. Она просто смотрела в никуда, и каждое её дыхание сопровождалось лёгким, жалобным всхлипом. Она дрожала — не просто от холода, а от того внутреннего холода, что исходит от предельного страха и беспомощности.

Сердце Эммы упало, а затем забилось тревожным, но твёрдым ритмом. Все её внутренние предостережения, все уроки осторожности, которые ей внушал Бастиан, растворились в один миг перед этим немым воплем о помощи. Она осторожно приблизилась, стараясь не застать девушку врасплох.

— Девушка? — её голос прозвучал тихо, но чётко, перекрывая шум дождя. — Вы здесь… вы ждёте кого-то?

Фигура вздрогнула так сильно, что Эмма опасалась, не упадёт ли та с крыльца. Голова медленно повернулась. Взгляд, мутный от отчаяния, сфокусировался на Эмме. Сначала в нём вспыхнул дикий, животный страх, заставивший девушку инстинктивно отодвинуться к двери. Потом, когда она увидела не угрозу, а обычную молодую женщину в плаще с озабоченным выражением лица, страх начал отступать, уступая место растерянности и зарождающейся, хрупкой надежде. Губы, посиневшие от холода, дрогнули.

— Я… — голос был хриплым, сорванным, едва слышным. — Простите… я…