Аглая Полынникова и похитители Деда Мороза

Глава 1

Дорога в Великий Устюг напоминала катушку с размотанной рождественской мишурой, такая же извилистая, сверкающая инеем и ведущая в самое сердце праздника. За рулём нашей видавшей виды, но бодрой иномарки сидела я, Аглая, ведьма‑консультант с дипломом судмедэксперта и вечной тревогой в душе. Сквозь слегка заиндевевшие по краям стёкла пробивались холодные лучи зимнего солнца, окрашивая салон в бледно‑золотистые тона. Рядом, уткнувшись в развёрнутую карту, которая настойчиво пыталась свернуться обратно, сидел Фёдор.

Мой Федя.

Детектив до кончиков пальцев, даже если эти пальцы были в толстых вязаных варежках моего производства. Его брови слегка сдвинулись к переносице, он всегда так делал, когда погружался в разгадывание очередной головоломки. После ситуации с моими тётушками он решил уйти из органов и заняться частным сыском. Благодаря моей ведьминской натуре и Снежку, детективное агентство моего парня расцветало на глазах. От клиентов не было отбоя, но чаще всего дела сводились к банальным изменам, делёжке имущества и поискам дальних родственников. Бывали и интересные дела, но такое случалось редко.

— По карте, следующий поворот должен быть налево, — произнёс он с той сосредоточенной серьёзностью, с которой раньше докладывал о поимке опасного преступника. В его голосе звучала непоколебимая уверенность, будто сама карта обязана подчиниться его воле.

— Федя, там сугроб по пояс, — указала я на заснеженный съезд, больше напоминавший белую, нетронутую целину. Ветер подхватывал снежные вихри, превращая дорогу в причудливую череду белых волн.

— Это не сугроб, это… элемент зимнего ландшафта, — не сдавался он, водя пальцем по карте. — Василий говорил, дорога проходимая.

— Ну, если на снегоходе или танке, то да, пройдём! Федя, вернись в реальность, у нас не вездеход, а машина, предназначенная для поездки по дорогам, а не по снежным барханам!

Сзади раздался подозрительный хруст и довольное похрюкивание. Я поймала взгляд Фёдора, мельком глянув на него и отвлекаясь от дороги. Он поднял бровь, выражая целую гамму чувств: от лёгкого раздражения до привычного смирения.

На заднем сиденье, утопая в обёртках от конфет, восседал Снежок. Наш личный источник хаоса, неисправимый воришка блестящего и живое воплощение новогоднего бедлама. Его рыжая шерсть местами была испачкана шоколадной крошкой, а глаза блестели с тем особым лукавством, которое всегда предвещало очередную проделку. Маленький чертёнок, который, судя по довольному выражению его мордочки, только что расправился с запасом шоколадных монеток, предназначавшихся, возможно, для подкупа местной нечисти.

— Снежок, ты мне хоть фольгу оставь, — вздохнула я, краем глаза заметив, как очередной блестящий клочок исчезает в его пасти. — Пригодится для… магических ритуалов.

— Оставил! — бойко отрапортовал он, демонстрируя смятый блестящий шарик комочек. — Самое блестящеееее… И тебе отдаю, заметь! Как от сердца отрываю.

Машина мягко покачивалась на ухабах, изредка подпрыгивая на скрытых под снегом кочках, и каждый толчок отзывался лёгким звяканьем подвешенной к зеркалу заднего вида ёлочной игрушки: крошечной серебряной шишки, подаренной мне когда‑то бабушкой. За окном проплывали заснеженные ели, словно обсыпанные сахарной пудрой одиночные домики, и алые гроздья рябины, яркие, как лампочки гирлянды. В некоторых дворах виднелись свежевылепленные снеговики, будто застывшие стражи зимнего царства, а на крышах домов лежали пушистые снежные шапки, от которых время от времени с тихим шорохом отлетали кристаллы льда.

В лучах низкого зимнего солнца снег переливался мириадами крошечных искр, создавая ощущение, будто мы едем сквозь сказочное королевство, где каждая снежинка волшебное письмо, посланное неведомыми чародеями. Тени от деревьев ложились на дорогу причудливыми узорами, напоминавшими старинные руны, а вдалеке, на горизонте, синевато‑розовые отблески заката смешивались с белизной заснеженных полей, придавая пейзажу почти нереальную, сновидческую красоту.

Воздух, даже в салоне, пах хвоей и морозом, свежим, пронзительным, будоражащим кровь.

И мандаринами.

Этот запах просачивался сквозь щели, наполняя машину тёплым, солнечным воспоминанием о лете, о далёких южных рощах, где эти плоды зрели под жарким солнцем.

Этот запах был моим личным якорем спокойствия в зимние дни, возвращающим в те времена, когда мир был проще, а чудеса очевиднее.

«В детстве я верила, что Дед Мороз пробирается в дом через балкон, пахнущий морозом и мандаринами, — пронеслось у меня в голове. — Теперь я знала, он пользуется системой магических порталов. Но от этого чудо не становилось меньше. Оно становилось… ответственнее. Как и моя жизнь. Как и любовь к Феде. Ведь теперь на мне лежит обязанность хранить это волшебство — не только для себя, но и для тех, кто в него верит».

— Федь, а помнишь, — сказала я вслух, глядя на его профиль, озаренный матовым светом зимнего дня, — Новый год с твоими родителями?

Фёдор оторвался от карты, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок. Его пальцы, всё ещё сжимавшие края бумаги, слегка расслабились, а на губах заиграла тёплая улыбка, будто он уже мысленно вернулся в тот вечер.

— Как же. Свет отключили в самый разгар «Иронии судьбы».

— А мы с твоим папой зажгли кучу свечей, — продолжила я. — И ёлка была ароматная красавица, с той противной мишурой, что вечно цеплялась за мой колючий свитер. И мандарины… они пахли так, будто были единственным сокровищем во всём мире.

— А я свои, — Фёдор ухмыльнулся, — в комоде прятал, чтобы ты, жадина, не нашла.

Сзади раздался очередной шум. Снежок, с набитым ртом и хитро прищуренными глазами, прокомментировал:

— Какие‑то вы странные. Вот сейчас печенье в фольге, вот это да! Блестит, хрустит… Ой, — он замер, осознав свою оплошность, и нервно сглотнул. — Кажется, я съел вашу долю…

Мы с Фёдором переглянулись и рассмеялись. Этот смех был тёплым и лёгким, как первый снег, и на долю секунды в салоне машины стало по‑домашнему уютно, будто мы не мчались сквозь зимнюю стужу к неведомой цели, а сидели у камина с чашками горячего чая. Он на мгновение развеял мою тревогу. Но лишь на мгновение.