Аглая Полынникова и похитители Деда Мороза

Глава 7

Вечер опустился на Резиденцию тяжёлым, безрадостным покрывалом. Снежные хлопья за окном падали медленно, почти беззвучно, словно сама природа боялась нарушить гнетущую тишину. Она давила, эта тишина, густая и безжизненная, как вата, проникая в каждую щель, заполняя пространство между предметами и мыслями. Я медленно побрела в свою комнату, чувствуя себя выжатой, как лимон, оставленный после праздничного фуршета. Ноги едва слушались, а плечи словно придавило невидимой тяжестью.

Неудавшийся ритуал, похожий на попытку зажечь спичку в ураган, тускнеющая с каждым часом магия и найденный Фёдором осколок — этот крошечный, но безжалостный свидетель моей беспомощности, всё это крутилось в голове назойливым, безнадёжным хороводом. «Почему именно сейчас? — мысленно вопрошала я, глядя на свои дрожащие пальцы. — Почему тогда, когда всё так важно, я не могу собрать воедино то, что всегда было моей силой? Неужели наступает кара за деяния тётушек?»

Мне отчаянно было нужно упорядочить мысли, разложить хаос по полочкам. Самое простое и привычное действие в таком случае: привести в порядок заметки. Я достала свой потрёпанный кожаный ежедневник, верного спутника в клиентской записи. Я взяла отпуск в блоге, закончила все ритуалы и отправила заказанные амулеты. Я надеялась на романтичные и незабываемые каникулы с любимым человеком, а в итоге случилось все совершенно по другому. В записях я хотела найти хоть одного забытого клиента, чтобы помочь ему и вновь почувствовать себя на коне. Обложка ежедневника местами вытерлась от постоянного использования, а уголки страниц загнулись от бесчисленных перелистываний. В нём причудливым образом соседствовали изящные магические формулы и сухие протоколы ритуалов, распечатки электронных писем и аккуратно засушенные листья полыни. Он был точным отражением моего вечного внутреннего конфликта: войны между трезвым расчётом и шёпотом интуиции.

Сев за стол, я машинально провела рукой по тиснёному узору на обложке, пытаясь уловить хоть каплю привычного спокойствия. Лампа с абажуром из кремового шёлка отбрасывала мягкий круг света, оставляя углы комнаты в полумраке, где тени казались чуть более плотными, чуть более внимательными. «Нужно найти связь, — твердила я себе, открывая чистую страницу. — Между осколком, исчезновением и тем, как гаснет волшебство. Должен быть узор, который я пока не вижу».

Я механически перелистывала страницы, просматривая пометки, сделанные моей рукой в последние дни перед отъездом, и вдруг из стопки старых поздравительных открыток, которые я использовала как закладки, выскользнул и плавно, как падающие снежные хлопья, опустился на шерстяное одеяло пожелтевший квадратик фотобумаги. Его края слегка загнулись от времени, а уголки потрепались, будто напоминая о годах, прошедших с того дня. Я подняла его. И у меня перехватило дыхание, сердце на мгновение замерло, а потом забилось с бешеной силой.

На фотографии была я. Мне лет шесть, не больше. Я сидела на коленях у Деда Мороза в украшенном бумажными гирляндами актовом зале какого‑то детского сада. На мне было моё самое любимое, нарядное платье: ярко‑красное, в белый горох, а в руках я сжимала, как величайшую драгоценность, новогодний подарок: большую куклу. Но самое главное было не в этом. Самое главное — это лицо Деда Мороза. Не театрального актёра с наклеенной ватной бородой и нарисованными бровями, а… настоящее. Живое. Я видела эти морщинки в уголках глаз, эти лучистые, добрые‑предобрые глаза, в которых, как я помнила, отражались не только огоньки гирлянды, но и какая‑то бездонная, звёздная глубина. И его рука, большая, в красной, расшитой золотым узором варежке, нежно, обнимала моё худенькое плечо. В его взгляде читалась такая теплота, что даже сейчас, спустя годы, я почувствовала, как по спине пробежала волна давно забытого уюта.

Память, как прорвавшая плотину вода, хлынула на меня. Я помнила этот утренник. Помнила запах хвои и мандаринов, восторг и лёгкий страх перед незнакомым великаном в красном. Помнила, как он, наклонившись, шепнул мне на ухо тихим, бархатным голосом, который, казалось, шелестел, как снег под ногами: «Верь в чудо, деточка. Оно всегда рядом, стоит только протянуть руку». И я верила. Тогда, в тот миг, я верила безоговорочно. «Где ты теперь? — мысленно спросила я, глядя на фотографию.»

В комнате царил полумрак, лишь тусклый свет настольной лампы выхватывал из темноты отдельные детали: край стола, уголок раскрытого ежедневника, смятое одеяло. Этот свет казался хрупким, словно мог погаснуть от одного неосторожного вздоха, и в этой зыбкой полутьме фотография выглядела как окно в потерянный мир, мир, где чудеса были не просто словами, а живой, ощутимой реальностью.

И сейчас, глядя на эту выцветшую фотографию, которую я много лет инстинктивно носила с собой, даже не осознавая до конца, зачем, я поняла: он всегда был настоящим. Это не был человек в костюме. Это был ОН. Великий Устюгский Волшебник. Хранитель зимних снов и новогодних обещаний. Тот, чьё тёплое и полное силы прикосновение, я помнила до сих пор, будто это было вчера. И сейчас он был в беде. Один, в ледяной пустоте, которую я едва смогла ощутить.

В комнате было тихо, настолько тихо, что я слышала собственное дыхание, прерывистое и взволнованное. За окном медленно кружились снежинки, бесшумно ложась на подоконник, словно природа затаила дыхание вместе со мной.

Слёзы покатились у меня из глаз сами собой, горячие и солёные, оставляя влажные дорожки на щеках. Но это не были слёзы слабости или отчаяния.

Нет.

Это были слёзы ярости.

Я неосознанно хранила его образ все эти годы, как талисман, как доказательство того, что сказка реальна. И теперь этот пожелтевший кусочек бумаги стал моим боевым знаменем. Пальцы сжали фотографию так крепко, что края бумаги слегка загнулись под натиском моих пальцев.

«Он верил в нас, — пронеслось в голове. — Он дарил нам чудо, когда мы были маленькими, а теперь мы должны вернуть ему его. Никто не отнимет у мира то, что делает его живым».