Аглая Полынникова и похитители Деда Мороза

Глава 9

На следующее утро, едва рассвело, наша команда выдвинулась на поиски. Небо на востоке едва тронули розовые лучи, но в лесу всё ещё царил сумрак, пронизанный морозной дымкой. Наш путь лежал в Зачарованный лес, что под Устюгом, и на то была веская причина. За ужином один из немногословных домовых, принёсший дрова, обронил под столом фразу о «странных переливах света» на самой опушке. Василий, узнав об этом, лишь развёл руками, мол, домовые часто видят то, чего нет. Но для нас, отчаянно ищущих зацепку, это был единственный луч в кромешной тьме. А уж когда Снежок, верный своей страсти, услышав слово «переливы», тут же начал нервно дёргать хвостом и облизываться, сомнений не осталось: нам была заказана прямая дорога в чащу.

Зачарованный лес оказался именно таким, каким его описывают в сказках: древним, могучим и полным тихой, дремавшей под снегом жизни. Снег лежал на ветвях елей и сосен пушистыми, нетронутыми шапками, иней серебрил причудливо изогнутые корни деревьев, и в морозном воздухе витал сладковатый, хвойный запах, смешанный с ароматом мороженых ягод. Но даже здесь, в самом сердце сказки, магия была приглушённой. Птицы пели не так звонко и задорно, как должно бы быть, а едва перекликались, и волшебные тропинки, обычно ведущие путника куда надо, казалось, сами пытались запутать нас, неровно петляя и раздваиваясь. В этой тишине каждый хруст ветки отдавался в ушах слишком громко, будто лес затаил дыхание, наблюдая за нами.

Мы шли уже около часа, и молчание леса начинало давить. Фёдор шёл впереди, его взгляд, выхватывающий детали, выискивал малейшие несоответствия: сломанную неестественным образом ветку, странный, не звериный отпечаток, слишком уж правильный изгиб тропы. Его плечи были напряжены, а шаги размеренные, почти механические, словно он настраивал себя на одну волну с лесом, пытаясь разгадать его секреты. Я шла следом, растопырив свои «магнитные» чувства, как антенны, пытаясь уловить малейшие вибрации. Они были слабыми и хаотичными, словно кто‑то огромный и неуклюжий взболтал лесную энергетику, как коктейль, оставив после себя лишь муть.

Снежок, получивший официальное разрешение на поиск всего блестящего, носился между замшелыми стволами, как угорелый, оставляя за собой целую вереницу беспорядочных следов и сбивая с веток иней. Его хвост мелькал среди деревьев, будто яркий флажок, а из‑за частых остановок и резких разворотов пушистый комочек то и дело исчезал из виду, заставляя меня нервно оглядываться.

— Здесь пахнет магией, — наконец сказала я, останавливаясь и зажмурившись, чтобы лучше сосредоточиться. Морозный воздух щипал ноздри, но я старалась не обращать внимания, вслушиваясь в едва уловимые энергетические потоки. — Но… испуганной. Затаившейся. Как будто лес боится выдохнуть.

— Боится чего? — спросил Фёдор, не поднимая головы от блокнота, куда уже делал пометку. Его пальцы в тёплых вязаных перчатках быстро чертили строки, а взгляд скользил по окрестностям. Я заметила, как он чуть сдвинул брови, знак того, что он тоже чувствует неладное.

— Того, что пожирает его силу, — предположила я, и от этих слов стало ещё холоднее. Внутри будто разверзлась крошечная пропасть, наполненная ледяным ветром. — Он чувствует вакуум, который засасывает в себя жизнь.

В этот момент со стороны, где пропал Снежок, донёсся протяжный, восхищённый вздох, полный такого неописуемого восторга, что у меня похолодело внутри.

— О‑о‑о! Какое блестящееее…

Мы обернулись, как по команде. Снежок стоял на краю небольшого, глубокого болотца, покрытого хрустальной, но местами подозрительно тонкой коркой льда. Его глаза горели, а нос подрагивал, улавливая неведомые нам ароматы. Но его взор был прикован не ко льду, а к крошечному существу, сидевшему на кочке, поросшей бледным мхом.

Это была девочка‑русалка, не больше ладони, с хвостом, чешуя которого переливалась всеми цветами радуги, от изумрудного до сапфирового. В её длинных, влажных волосах было вплетено изящное колечко из ивового прутика, и в месте его соединения сверкала, играя на блёклом солнце, крошечная, идеально круглая капелька росы, напоминающая бриллиант.

— Не трогай! — крикнула я, инстинктивно делая шаг вперёд, но было поздно.

Снежок, очарованный гипнотическим блеском росы, уже совершил свой фирменный стремительный бросок к шевелюре русалки. Его глаза сияли от восторга, а хвост торчал трубой, он даже не успел осознать, что делает. Девочка‑русалка испуганно пискнула, и бесследно нырнула в тёмную полынью. А Снежок, ликуя и совершенно не думая о последствиях, уже зажал в лапке свою драгоценную добычу: то самое блестящее колечко.

— Смотрите, что я нашёл! — радостно прокричал он, гордый собой, и пустился бегом в нашу сторону, чтобы продемонстрировать трофей. Его ноги едва касались земли, а в глазах горел огонь триумфатора.

Но он не добежал и трёх шагов. Из чёрной, бездонной воды болота с громким, пугающим чмоканьем поднялась высокая, тощая фигура, от вида которой по коже побежали леденящие мурашки.

Это была Кикимора.

Высокая, костлявая, с длинными, как плети, руками и землисто‑зеленоватой кожей, покрытой слизью и тиной. Её пальцы, похожие на корявые корни, скрючились в угрожающем жесте, а волосы, переплетённые водорослями, свисали грязными прядями. Её глаза, маленькие и жёлтые, горели яростью.

Вокруг неё воздух сгустился, стал тяжёлым и влажным, словно сама природа замерла в ожидании беды. Болото тихо булькало, будто перешёптывалось с хозяйкой, подбадривая её гнев.

— Кто посмел?! — просипела она, и её голос звучал как скрип расшатанных ветром старых ветвей. — Кто посмел тронуть украшение моей дочурки?! Отдай, ворюга проклятый!

Снежок, поняв масштаб катастрофы, замер на месте с колечком в зажатой руке и с выражением ужаса на своей физиономии. Его уши прижались к голове, а хвост безвольно опустился, вся его недавняя бравада испарилась в одно мгновение.

Кикимора была не просто в ярости, она была её воплощением. Длинные, костлявые пальцы с ногтями, покрытыми болотной грязью, судорожно сжимались и разжимались, будто уже впивались в воображаемую добычу. С каждым её движением из спутанных волос, сыпались перегнившие листья, хвоя и мелкие камушки. Воздух вокруг неё густел от запаха тины, гниющих коряг и злобы, а над болотом стелился клочковатый туман, словно сам мир отступал, давая место её гневу.