Аглая Полынникова и похитители Деда Мороза

Глава 10

Дорога к мельнице оказалась настоящим испытанием. Снег лежал глубоким, плотным одеялом, в котором ноги утопали по колено. Каждый шаг давался с трудом: приходилось с усилием вытягивать сапоги из снежной ловушки, чувствуя, как мышцы протестуют против этой монотонной борьбы. Дыхание спирало, пар клубился перед лицами, оседая на ресницах ледяными кристалликами. В воздухе витал запах мороза, а вокруг ни звука, кроме нашего тяжёлого шага и скрипа снега под ногами.

Я шла, уставившись в спину Фёдора, сосредоточившись только на одном: не сбиться с ритма и не отстать. Его фигура в тёмной куртке казалась единственным ориентиром в этом белом безмолвии.

«Ещё немного, — мысленно твердила я, — ещё несколько сотен шагов, и мы увидим мельницу».

Снежок же, казалось, черпал энергию из самого энтузиазма. Он носился вокруг, визжа от восторга при виде каждого сугроба, и с разбегу нырял в него, как в пушистую перину, исчезая с головой. Почти сразу за этим следовал испуганный писк, и из снежной массы начинала отчаянно дрыгать одна маленькая нога.

Фёдор, вздыхая, с видом человека, обречённого на вечную борьбу с хаосом, останавливался, откапывал нашего «консультанта» и, отряхнув его, как коврик, ставил на ноги. Снежок отряхивался, встряхивал ушами, обдавая нас снежной пылью, и тут же снова рвался вперёд — неутомимый, непокорный, будто не чувствовал ни холода, ни усталости.

— Может, понесешь его? — с надеждой спросила я после пятого такого спасательного мероприятия, чувствуя, как горят мышцы на ногах. Голос прозвучал чуть хрипло от холода или от напряжения. Я остановилась, оперлась рукой о колено, пытаясь восстановить дыхание. — Опыт показывает, что на руках он находит ещё больше способов устроить катастрофу, — сухо парировал Фёдор, вытаскивая Снежка из очередной ловушки. Он даже не обернулся, просто протянул руку, подхватил пушистого нарушителя спокойствия и поставил его на утрамбованный след. — Пусть уж лучше тратит энергию вот так.

Снежок, будто осознав, что его выходки начинают утомлять нас, на мгновение притих. Он шёл рядом, изредка поглядывая вверх, на наши лица, и в его глазах читалось что‑то вроде: «Ну ладно, я постараюсь быть серьёзным». Но стоило ему заметить впереди особенно заманчивый сугроб, как хвост снова подпрыгнул, а ноги ускорили шаг.

Ветер усилился, пробираясь сквозь одежду, и я плотнее закуталась в шарф, ощущая, как холод пробирает до костей. Впереди, сквозь пелену падающего снега, уже проступали очертания старой мельницы: тёмный силуэт на фоне белёсого неба.

Когда сквозь заснеженные ели наконец показалась старая мельница, мы были на пределе. Ноги подкашивались от усталости, дыхание вырывалось короткими, рваными облачками пара, а в висках стучала монотонная дробь — раз‑два, раз‑два, будто сам лес отсчитывал наши последние силы.

Мельница стояла на излучине реки, покинутая и грустная. Её некогда могучее колесо намертво вмёрзло в лёд, а с крутой крыши свисали гирлянды гигантских, словно ледяные кинжалы, сосулек. Ветер тихонько посвистывал, задевая их, и они отзывались тонким, почти музыкальным звоном.

На скрипучем, покосившемся крыльце, на обледеневшей бочке, сидел сам Водяной. Он был именно таким, как описывают в сказках: дородным, брюзглым, с длинной зелёной бородой, в которой, словно украшения, запутались речные водоросли и пара забытых мелких ракушек. На нём была красная шапка, некогда яркая, а теперь выцветшая до грязно‑розового цвета. Но главное — это было выражение его лица. Оно выражало такую вселенскую тоску, будто у него отняли не только все его сокровища, но и саму причину существовать. Что, как я позже поняла, было недалеко от истины.

Река вокруг мельницы казалась мёртвой. Вода под толстым, мутным льдом была тёмной и неподвижной, в ней не было привычного магического мерцания, ни единой вспышки подводного света. Даже воздух здесь пах не речной свежестью, а затхлостью, стоячей водой и увяданием. Я невольно подтянула шарф повыше, пытаясь укрыться от этого запаха.

— Подходи, не бойся, — буркнул Водяной, не глядя на нас, уставившись в неподвижную гладь своего владения. Его голос звучал глухо, безжизненно, словно он говорил не с нами, а с самим собой. — Всё равно уже некому тут пугать. Силы нет. Веселья нет. Одна тоска зелёная. В прямом и переносном смысле.

Я переглянулась с Фёдором. Он едва заметно кивнул, и я сделала шаг вперёд, с трудом переводя дух. Ноги гудели, словно налитые свинцом, но я заставила себя говорить ровно:

— Мы ищем Деда Мороза. Кикимора сказала, что вы что‑то видели.

Водяной фыркнул, и из его ноздрей вырвались маленькие пузыри, тут же лопнувшие с тихим пш‑ш‑ш. Он медленно повернул голову, и в его мутно‑зелёных глазах мелькнуло что‑то вроде усталого раздражения.

— Кикимора — старая сплетница. Болотная дура. Но… — он тяжело вздохнул, и его борода зашевелилась, брызнув каплями. — Да, видел. Несколько ночей назад. Шёл вдоль берега, смотрел, чтоб рыба подо льдом не скучала, сказки ей под нос шептал. И вижу, старый даритель идёт по лесу. Не один.

Фёдор, забыв про усталость, моментально достал свой блокнот. В глазах вспыхнул знакомый блеск, так он выглядел, когда чуял след.

— С кем? — спросил он, и в голосе прозвучала едва уловимая напряжённость.

— Со странной компанией, — Водяной нахмурился, и морщины на его лбу стали похожи на речные волны. — Существо это было… не из наших. Из света и тени соткано. Не твёрдое, нет. Переливалось, как лунная дорожка на воде, только… колкая какая‑то. Но от него холодом тянуло. Таким… безвременным холодом. Таким, от которого звёзды гаснут.

Я невольно вздрогнула. В голове зазвучали обрывки старых преданий — о существах, что приходят из‑за края мира, где время течёт иначе. Безвременный холод… Эти слова врезались в сознание, оставив там ледяной след.

— Дед Мороз шёл с ним спокойно, даже разговаривал, жестикулировал, — продолжал Водяной, и в его голосе проскользнула нотка недоумения. — А потом… они просто растворились в воздухе. Как туман на восходе. Только холод после них остался.