Аглая Полынникова и похитители Деда Мороза

Глава 11

Возвращение в Резиденцию далось не легче, чем путь к мельнице. Ноги были ватными, а на душе скребли кошки. Каждый шаг по заснеженной тропе отзывался глухой усталостью в мышцах, а ветер, пронизывающий до костей, будто высасывал последние крохи тепла.

Информация от Водяного была ценной, но от этого не становилось спокойнее. Дед Мороз пошёл добровольно? Мысль крутилась в голове, как застрявшая заноза. Что могло заставить его сделать такой шаг? Открытая угроза? Или какое‑то коварное обещание, в котором он не смог разглядеть подвоха? Я невольно сжала кулаки в карманах, холод пробирал, но не только снаружи. Внутри тоже было зябко, будто кто‑то потихоньку выкручивал невидимый вентиль.

Общая магия Нового года была настолько слаба, что я почти не ощущала её, как не ощущаешь вкус еды, когда болеешь. Любой стандартный ритуал в таких условиях был бы пустой тратой и без того иссякающих сил. Но пока я шла, в памяти всплыли слова моей бабушки: «Птичка моя, когда большой магии нет, ищи маленькую. Она всегда при тебе. Внутри себя. В корнях. В памяти предков, что тебя держат».

Я глубоко вдохнула, пытаясь уловить хоть отголосок той силы, что жила во мне с детства. Где‑то там, за пеленой усталости и тревоги, должен быть крошечный огонёк, способный разгореться.

*****

Едва переступив порог гостевого терема, мы обнаружили Василия. Он метался у входа, словно маятник: то делал шаг влево, то резко разворачивался вправо, будто не мог найти точку опоры. В руках его был небольшой деревянный поднос. На нём стояла одна‑единственная стопка водки, прозрачная и манящая, и скромная тарелочка с аппетитно поблескивающим солёным салом, посыпанным зелёным лучком. От сала поднимался лёгкий аромат, смешиваясь с запахом дровяного дыма из камина.

— Федя, Аглая, Снежок! Наконец‑то! — он бросился к нам, протягивая поднос. Его лицо, обычно румяное и жизнерадостное, сейчас выглядело бледным, а в глазах читалась неподдельная тревога. — Вы не представляете, как я волновался! Лес нынче неспокойный… Выпей, Федь, согрейся, сразу силы появятся! Глаш, ты уж прости, вина нет…

Фёдор посмотрел на стопку с таким видом, будто ему предложили яд:

— Вась, ты знаешь моё правило. На работе — ни капли, — произнёс он ровным голосом.

— Да какая это работа, Федя, это экстренная ситуация! — замахал руками координатор. Его движения были порывистыми, почти отчаянными. — Это для сугреву, чисто медицински! Вы же часами по лесу бродили, в самой глуши! Выглядишь ты, прости, как выжатый лимон!

Я невольно улыбнулась, несмотря на усталость и тревогу, Василий оставался собой: беспокойным, сердечным, готовым накормить и обогреть любого, кто переступил порог.

Фёдор медленно провёл ладонью по лицу, будто стирая невидимую пелену. Снежок уже облизывался, глядя на сало: его глазки блестели, а носик подрагивал, улавливая соблазнительный аромат.

Мне надоело это мужское упрямство, эта бесконечная ритуальная пляска вокруг простых вещей. Я сделала шаг вперёд, взяла с подноса стопку. На мгновение задержала взгляд на прозрачной жидкости, затем резким движением опрокинула её внутрь.

Огонь побежал по горлу, разлился теплом по всему телу, заставив на мгновение забыть о пронизывающей усталости. Я моргнула, выступили слёзы, тут же смахнула их рукавом, громко шмыгнула носом и посмотрела на мужчин:

— Мужики, ну как мальчишки себя ведёте, честное слово, — выдохнула я. — Вот, стоите, спорите из‑за ерунды. Идёмте ужинать. Я с голоду готова слопать Водяного вместе с его бородой.

Василий растерянно захлопал глазами и приоткрыл рот, будто хотел что‑то сказать, но передумал, лишь нервно сжал край подноса.

Фёдор смотрел на меня с нескрываемым удивлением. Его брови приподнялись, но уже через мгновение уголки его губ дрогнули сначала едва заметно, потом шире. Он молча взял у Василия поднос, слегка кивнул ему и пропустил меня вперёд.

—Ты чего, мать? Холостую жизнь решила вспомнить? — Спросил Снежок, топая рядом, — ты смотри осторожнее, на беленькую особо не налегай. Мы тут вообще-то работаем!

—Да потому что нечего груди мять…, — буркнула я и толкнула дверь столовой.

В столовой нас ждал настоящий пир, резко контрастирующий с унынием Резиденции. Длинный дубовый стол ломился от яств. Дымился огромный горшок с щами, их аромат, насыщенный и густой, мгновенно пробудил дремлющий голод. Румяный запечённый гусь с яблоками, стоял в центре стола, его золотистая корочка поблёскивала в свете ламп. Рядом стояли тарелки с блинами, пирогами с капустой и грибами, маринованные грибочки в прозрачном рассоле и мочёные яблоки, отливающие янтарным светом.

Едва мы уселись, тишину нарушило громкое урчание. Исходило оно из Снежка, который, уставившись на гуся, с восторгом облизнулся и повязал на шею салфетку:

— У‑у‑у, — прошептал он блаженно. — Я так голоден, будто медведь после зимней спячки!

Мы принялись за еду. Тепло комнаты, мягкий свет ламп и сытная пища постепенно отогревали тело, прогоняли усталость, сковывавшую мышцы. Я ощущала, как каждая клеточка наполняется жизнью, но мысли мои были далеко. За тарелками с дымящимися щами и ломтиками гуся вставали образы застывшего времени, Деда Мороза, звёздной пыли..

Закончив ужинать, я медленно отодвинула тарелку. В желудке было тепло и сытно, но в душе пусто.

— Спасибо за ужин. Я, пожалуй, пойду, — произнесла я тихо, почти шёпотом.

Фёдор поднял на меня взгляд, в его глазах читалось беспокойство, но он кивнул, не задавая вопросов. Снежок, уже наполовину погрузивший нос в блюдо с остатками гуся, на секунду замер, потом снова уткнулся в еду, решив, видимо, что мир без него не рухнет.

Вернувшись в свою комнату, я почувствовала себя не просто усталой, а опустошённой. Цепляясь за мудрость бабушки, я достала свой ежедневник и нашла пожелтевший от времени листок с её аккуратным, выцветшим почерком. Строчки расплывались перед глазами, но я знала их наизусть.

Заклинание было простым и не требовало мощных артефактов: только свеча, щепотка соли (символ земли и связи с родом) и капля воды (символ памяти и потока жизни). И, конечно, моя собственная, ни на что не отвлекаемая воля.