Аглая Полынникова и похитители Деда Мороза

Глава 12

Мы дождались, когда последний гном, зевнув так широко, что показались его мелкие острые зубы, скроется в коридоре, ведущем в терем для персонала. Домовые, словно пушистые серые тени уползли спать на свои тёплые лежанки, устланные сушёными травами и мягкой шерстью, свернулись клубочками и сладко посапывая. Только тогда, в тишине опустевшего терема, мы втроём спустились в большую гостиную. Мы планировали провести романтические каникулы, но как обычно случилась работа, поэтому отдыхать в присутствии персонала, убитого горем, нам было неловко. Вот и пришлось пробираться в гостиную уже в темноте.

Воздух здесь ещё хранил следы дневной суеты: пахло воском от потушенных свечей, хвоей, принесённой из леса для украшения, и печёными яблоками, которые пекли на кухне с утра. Этот букет запахов смешивался в нечто уютное, почти забытое, как в детстве, когда за окном метель, а ты сидишь с книгой и чашкой горячего чая.

Фёдор разжёг в камине огонь. Сначала робкие язычки пламени неуверенно облизнули сухие поленья, потом, набравшись смелости, вспыхнули ярче, наполняя пространство тёплым, живым светом. Под уютное потрескивание дров, между ним и мной наконец‑то состоялся разговор, который мы откладывали всё это время: разговор о будущем. О том, что ждёт нас за гранью этого безумного расследования.

В тереме было по‑домашнему уютно, когда мы оставались без гномов, домовых и нервничающего Василия. Сейчас мы чувствовали себя хозяевами, а не гостями, приехавшими по заданию. Огонь в камине отбрасывал на стены и потолок танцующие тени, они то вытягивались в длинные причудливые силуэты, то сжимались, будто играли в прятки. Мороз за окном рисовал причудливые узоры на стёклах: тонкие, как паутинка, ветвистые линии, превращающие обычные окна в волшебные витражи. Это делало наше убежище ещё более тёплым и ценным, словно мир снаружи замер, оставив нас наедине с этим мгновением.

Снежок, наевшись гномьего печенья до отвала, сладко спал, растянувшись на мягком ковре перед камином. Его бока мерно вздымались, а из приоткрытого рта доносилось тихое посапывание. Иногда он дёргал ногой, видимо, гоняясь во сне за какими‑то сказочными бабочками, или убегая от Кикиморы, и это вызывало у меня невольную улыбку.

Мы с Фёдором сидели на широком диване с высокой спинкой, молча глядя на переливающееся пламя. Диван был старый, но крепкий, с резными узорами на подлокотниках, и его мягкость словно приглашала забыть обо всём хотя бы на час.

Напряжение последних дней: погони, страхи, провалы и открытия; висело между нами ощутимым саваном. Но это было не неловкое молчание, а скорее выстраданная передышка, редкая минута затишья перед решающей бурей. Я чувствовала, как усталость оседает в теле, но вместе с ней приходит и странная ясность, будто все лишние мысли сгорели в этом камине, оставив лишь самое важное.

— Аглая, ты должна…— тихо начал Фёдор, глядя на огонь, а не на меня. Его профиль в этом свете казался высеченным из камня: чёткие линии скул, прямой нос, плотно сжатые губы. В отблесках пламени черты лица то смягчались, то вновь становились резкими, словно маска, за которой он прятал что‑то важное.

Я повернулась к нему, поджав под себя ноги. Диван тихонько скрипнул, и этот звук растворился в тихом потрескивании дров. Огонь играл на лице Фёдора, делая его черты мягче, а в глазах высвечивая скрытую усталость, ту, что накапливается капля за каплей, день за днём, и однажды может переполнить чашу.

— Что я должна, Федя? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тревожном ожидании.

Он глубоко вздохнул. Его длинные пальцы нервно и бесцельно перебирают бахрому на шерстяной подушке: движение механическое, бессознательное, словно он сам не замечает, как выдаёт своё волнение. Я невольно проследила за этим жестом, и сердце сжалось от боли за нас и наше будущее.

— Я не волшебник, Аглая, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная хрипотца. — Я не могу одним взмахом руки создать дворец изо льда или осыпать тебя звёздной пылью. Я не чувствую магию, я не могу поймать её в сети, как ты. Иногда мне кажется, что я… что я тебе не ровня. Что я скучный, земной, со своими блокнотами и протоколами. Я корю себя за то что мы пересекли черту дружбы…

— Федяяяя, — начала я, но он резко перебил меня, не поднимая взгляда от своих беспокойно движущихся пальцев.

— Нет, дай мне договорить. До конца.

Я замолчала, лишь крепче обхватила колени руками, словно пытаясь удержать себя в этом мгновении.

— Я видел, как ты сегодня делала ритуал. Твоя магия… она часть тебя, как дыхание. Она прекрасна и страшна одновременно. А я с своим блокнотом и пинцетом… — он горько усмехнулся, и эта усмешка резанула меня по сердцу. — Но я хочу, чтобы ты знала. Всё это, — он сделал широкий, небрежный жест, охватывающий и тёплую комнату, и спящего Снежка, и весь заснеженный, заколдованный Устюг за окном, — всё это, поиски, опасности, спасение мира… это важно. Очень. Но моё главное дело, моё самое важное и безвыходное расследование — это ты. И наше будущее. Каким бы туманным и сложным оно ни было. Хоть мы и дружим с детства, но иногда мне кажется будто я совсем тебя не знаю…

Моё сердце забилось чаще, сдавив дыхание. В груди разлилось тепло, смешанное с острой, почти болезненной нежностью. Я медленно положила свою руку поверх его, останавливая беспокойное движение пальцев. Его кожа была тёплой, чуть шершавой от мелких мозолей.

— Ты — моя твёрдая почва под ногами, Федя, — прошептала я, глядя в его глаза, где теперь отражался не только огонь камина, но и что‑то ещё, глубокое, настоящее. — В моём мире, где стены могут оказаться иллюзией, а реальность рухнуть от одного неверного заклинания, твоя логика, твоя надёжность, твоё вечное «факты — вещь упрямая»… это и есть самое настоящее, самое сильное волшебство. Без тебя и твоей практичности я бы, наверное, давно запуталась в паутине своих же страхов и сомнений и утонула бы в них. Стоит только вспомнить мои откаты после поимки тётушек… Если бы не ты… Я бы сошла с ума…