Аглая Полынникова и похитители Деда Мороза

Глава 19

Наконец мы достигли подножия старой обсерватории.

Она предстала перед нами во всей своей громадности- исполинский монумент ушедшей эпохи, застывший в вечном молчании. Когда‑то белоснежная, устремлённая к звёздам, теперь она походила на кристаллизовавшийся труп былой науки. Время и холод превратили её в нечто чуждое, но будто живое в своей мёртвой неподвижности.

Купол был частично разрушен. Его металлические рёбра торчали, как сломанные кости гиганта, покрытые бугристым слоем векового льда и грязи. В лунном свете они отбрасывали причудливые тени, извивающиеся словно щупальца неведомого существа. Стены, сложенные из массивных каменных блоков, вросли в гору, став её частью. Их поверхность была испещрена глубокими трещинами, из которых сочилась мёрзлая влага, образуя причудливые ледяные сталактиты. Они свисали вниз, словно слёзы камня, застывшие на полпути к земле.

Но самым жутким было то, что именно отсюда, из самого сердца этого заброшенного места, исходил леденящий холод пустоты. Он проникал под одежду, сковывал движения, заставлял дыхание замирать в воздухе в хрустальную, моментально опадающую пыльцу. Каждый вдох обжигал лёгкие, будто я глотала осколки льда.

Я невольно сжала пальцы на рукаве Фёдора. Он не обернулся, но я почувствовала, как его плечо чуть напряглось, он тоже ощущал это. Снегурочка шла чуть позади, её лицо, обычно холодное и бесстрастное, сейчас выражало напряжённую сосредоточенность. Она не говорила ни слова, но её взгляд скользил по стенам, по трещинам, по ледяным наростам: она искала признаки, знаки, что‑то, что могло подсказать: что здесь произошло?

И вдруг сияющий шар на спине Снежка отозвался.

Он потянулся к зданию с такой неодолимой силой, что чертёнок, ахнув, упёрся всеми конечностями в снег, но рюкзак с футляром буквально рвался с его спины. Его глаза расширились от испуга и удивления, а хвост безжизненно опустился.

— Он… он тянет меня! — пролепетал Снежок, пытаясь удержаться.

Наш шар воспоминаний пульсировал всё ярче и тревожнее. Его тёплый, золотистый свет бился в деревянных стенках футляра, как сердце загнанного зверька. Он буквально рвался от Снежка, тяготея к зданию с неумолимой силой магнита. Свет пробивался сквозь щели, озаряя снег вокруг дрожащими бликами, будто пытался прожечь себе путь наружу.

— Он здесь, — сказала я, и слова застыли в воздухе ледяными крошками.

Голос прозвучал тише, чем я ожидала. Я чувствовала, как мелкая, неконтролируемая дрожь пробегает по моему телу, и это была не дрожь от мороза. Это был страх, холодный и острый, проникающий в самую глубину души. Но вместе с ним росла и другая сила: решимость.

Мы дошли. Дальше отступать некуда.

Фёдор медленно поднял руку, останавливая нас. Его взгляд скользнул по разрушенным стенам.

— Внутри, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — В самом центре.

Снегурочка кивнула, её посох вспыхнул тусклым синим светом. Кристалл на вершине затрепетал, будто улавливая невидимые колебания воздуха.

— Будьте начеку, — предупредила она. — Это не просто логово. Это… разрыв. Место, где время остановилось.

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как ледяной ком в груди начинает таять, уступая место решимости.

Мы идём до конца.

Снежок, всё ещё цепляясь за снег, обернулся ко мне. В его глазах читался страх, но и упрямая готовность идти вперёд, несмотря ни на что.

— Я готов, — прошептал он.

Мы шагнули к массивной, полуразрушенной двери обсерватории.

Мы вошли внутрь, и словно переступили порог иного мира.

Огромный круглый зал под куполом погружён в густой мрак, не просто отсутствие света, а осязаемая, давящая тьма, будто сама ночь сгустилась до состояния вязкой субстанции. Она обволакивала, проникала в зрачки, заставляя глаза болезненно щуриться. Наши фонари выхватывали из этой бездны лишь обрывки кошмара: дрожащие, прерывистые лучи казались жидкими, беспомощными, будто растворялись в воздухе, не в силах пробиться сквозь плотную завесу темноты.

Ржавый остов массивного телескопа застыл в центре зала: нелепая, искажённая тень былого величия. Он напоминал скелет доисторического существа, застигнутого смертью в момент падения: изогнутые металлические рёбра, треснувшие линзы, обвисшие провода, похожие на высохшие жилы. Паутина висела неподвижно: ни малейшего колыхания, будто её сплели и тут же заморозили изнутри. Толстый слой пыли на каменном полу лежал не серой пеленой, а мерцающим, словно инеем, покровом. В лунном свете, пробивающемся сквозь дыру в куполе, он переливался мириадами крошечных кристаллов.

Повсюду обломки скамеек, столов, приборов, всё было укрыто фосфоресцирующим налётом звёздной пыли. Она искрилась холодным, мёртвым светом, будто сама материя здесь превратилась в застывшие осколки далёких галактик. Тишина стояла такая, что я слышала, как кровь стучит в ушах.

И тогда наши лучи, скользнув вверх, соединились на нём.

В центре зала, прямо под зияющей дырой в куполе, висела в воздухе, не касаясь пола, золотистая клетка. Она была сплетена не из прутьев, а из лучей застывшего, холодного света, переплетённых в сложный, гипнотический узор. Линии пульсировали, то сгущаясь, то рассеиваясь, создавая иллюзию дыхания, но это было дыхание не жизни, а самой вечности.

А внутри неё, склонив седую голову на грудь, сидел Он.

Дед Мороз.

Его некогда ярко‑синий, расшитый серебром кафтан выцвел до тускло‑серого, будто краска ушла вместе с теплом. Длинная белая борода и усы были сплошь покрыты густым инеем, сверкающим в свете фонарей, словно украшенные алмазной крошкой. Глаза закрыты, веки припорошены ледяной пылью.

Он не дышал.

Не шевелился.

Не реагировал.

Он казался прекрасной, трагической и безжизненной скульптурой, выставленной на всеобщее обозрение, памятником самому себе, застывшим в момент вечного прощания с миром.

Вокруг клетки, лениво и бесшумно перетекая, словно жидкий, обретший сознание дым, двигалось Существо.