Аглая Полынникова: магия сыска

Глава 8

Солнечные лучи, словно золотые стрелы, пронзили закрытые глаза. Я поморщилась и перевернулась на другой бок, намереваясь поспать ещё хоть минутку. Но тут же услышала знакомый голос:

— Вставай, соня! — Виола парила над кроватью, её полупрозрачная фигура мерцала в лучах рассвета. — Если не поторопимся, упустим лучший свет для фотосессии!

— Ещё пять минуточек... — пробормотала я, зарываясь лицом в подушку.

— Никаких минуточек! — призрак щёлкнул пальцами, и покрывало с меня слетело, как будто его сорвал порыв ветра. — Вставай, пока солнце не поднялось слишком высоко!

Я приоткрыла один глаз и увидела, как город за окном купается в золотистом утреннем свете. Редкие машины неспешно скользили по пустым улицам, их тени казались особенно длинными. В воздухе витал аромат раннего утра, так знакомый с детства.

«Вот это утро!» — подумала я, поднимаясь с кровати.

Первым делом я направилась к Снежку. Картина, представшая перед глазами, заставила меня улыбнуться: по всей комнате были разбросаны фантики от конфет, на экране телевизора мелькали кадры про инопланетян, а сам виновник беспорядка храпел, уткнувшись носом в подушку.

— Снежок! — я осторожно потянула его за хвост.

Чертёнок подскочил, едва не ударившись головой о балдахин:

— Мне ко второму уроку!!

Я расхохоталась, качая головой:

— А я и не знала, что ты в школе учился!

Пока я принимала душ, слушая, как Снежок ворчит и собирает разбросанные фантики, город за окном просыпался. Птицы начинали петь, первые пешеходы появились на улицах, а воздух наполнился предвкушением нового дня.

Когда я вышла из ванной, благоухая свежестью, Снежок уже сидел за столом, уплетая завтрак, принесённый в номер и переключал каналы в поисках чего-то интересного.

— Ну что, готов к приключениям? — спросила я, закладывая волосы за ухо.

— Только если будут блины! — ответил он, подмигивая.

И мы отправились навстречу новому дню, полному сюрпризов и открытий.

Виола кружила вокруг нас, как назойливая оса. Её полупрозрачные руки размахивали в воздухе, рисуя невидимые линии композиции.

— Наклон головы на три градуса влево! — вибрировал её голосок, будто из радиоприёмника 30-х годов. — Снежок, не забудь про правило третей! И снизу кадр, снизу — она же должна парить над мостовой как богиня!

Чёртенок, нацепивший на себя для пущей важности очки, деловито щёлкал затвором камеры. Я же стояла на брусчатке, изображая томный взгляд куда-то за горизонт, а сама разглядывала вывеску «Аптека доктора Пуля» с витриной, полной склянок в паутине. Где-то здесь, в этом переулке с домами-близнецами в пастельной штукатурке, пахло жареным миндалём и детством.

— Смотри-ка, — ткнула я пальцем в витрину с фарфоровыми куклами, чьи стеклянные глаза следили за нами. — Такая у бабушки в серванте стояла.

— Не отвлекайся! — завизжала Виола, отчего в ближайшей водосточной трубе заворчало. — Руки на пояс, подбородок выше, представь что ты...

Её слова утонули в скрипе флюгера. Я закрыла глаза, и внезапно флёр нынешних лет сменился запахом бабушкиных пирогов с капустой. Тот дом, та кукла, те выходные, когда мир умещался между школой и кинотеатром «Родина». Когда невозможное казалось на расстоянии вытянутой руки — стоит только захотеть... Мы шли к колокольне, когда нас окликнули:

— Куда прете?! — хриплый окрик врезался в воспоминания как топор в пенёк.

Мужичок в ватнике, пропитанном махорочным духом, загородил путь. Его шапка-«петушок» съехала на ухо, обнажая лысину цвета несвежей свинины.

— Проталины! — он ткнул корявойтэ палкой в мои ботинки. — Утонете, дураки! Колокольня закрыта для посещения!

Я окинула его взглядом, которым обычно намекаю на то, что мне глубоко плевать.

— У нас договорённость с администрацией...

— Какая ещё... — он плюнул, и слюна на его подбородке. — Все вы тут понаехали, фоткаться да селфиться!

Виола зависла у моего уха, шипя:

— Сделай ты уже что-нибудь, ну!

— Дорогой, — сладко улыбнулась я, делая шаг вперёд, — а знаешь, что бывает с теми, кто портит дамам настроение?

Щелчок пальцев — и Снежок, пританцовывая, начал нашёптывать что-то на чертовском наречии. Мужик вдруг затрясся, словно его ткнули пальцами в розетку, потом зарыдал, схватился за живот и побрёл прочь, спотыкаясь о собственные ноги.

— Что ты ему сказал? — приподняла я бровь, ступая на хрустящий лёд.

— Что в его трусах вши, — Снежок прыснул, доставая телефон из кармана.

Колокольня выросла перед нами внезапно — седая, покрытая инеем, как сахарной глазурью. Я взяла чёртенка за руку, чувствуя, как под ногами оседает снег. Где-то там, в глубине, хрустнуло.

— Виола, — прошептала я, — а если мы всё-таки провалимся?

— Тогда, — засмеялся призрак, крутя телефон в руках, — будет очень эффектный кадр.

Ржавые петли взвыли, как призраки прошлого, когда я толкнула массивную дверь. Холодный воздух, пропитанный запахом влажного камня и столетий, ударил в лицо. Я замерла на пороге, впитывая тишину, которая оказалась... громкой. Не той пустотой, что давит ушами, а живым, дышащим молчанием, будто стены помнят каждый звон, каждый удар языка колокола.

Ступив внутрь, я услышала, как эхо подхватило шаг и разнесло его на сотни отголосков — вверх, ввысь, где в лучах света из узких окон кружилась пыль, золотая, как священный ладан. Лучи пробивались сквозь решётки, рисуя на стенах узоры из теней — то ли лики святых, то ли трещины в штукатурке, похожие на карту забытых рек.

Подняла голову. Колокольня уходила в небо ярусами, будто гигантская каменная раковина. На каждом уровне — арки, пустые глазницы, где когда-то висели колокола. Теперь лишь ветер гудел в них, напевая мелодию, которую я ловила краем слуха: то ли молитву, то ли плач.

— Эй... — невольно вырвалось у меня, и сразу же своды ответили: «Э-э-эй...», — голос рассыпался эхом, будто десятки невидимых монахов подхватили его. Даже дыхание стало звонким — вдох-выдох, вдох-выдох — будто само здание дышало со мной в унисон.