Аглая: Ученица Хозяина Мёртвой пряжи

ГЛАВА 8

ГЛАВА 8. РЕВНОСТЬ И ЗАЩИТА

(От лица Аглаи)

— Ко мне, — донеслось из недр главного дома, и этот тихий, лишённый всякого нажима голос просквозил по мастерской холоднее зимнего ветра, заставив смолкнуть и жужжание веретён, и робкие перешёптывания.

Каждый в этом проклятом месте знал, что означает этот зов. Он не был приглашением. Он был приговором, который ещё только предстояло зачитать. Сердце моё сделало тяжёлый, глухой скачок и покатилось куда-то вниз, в ледяную пустоту живота. Я медленно поднялась из-за станка, чувствуя на себе десятки взглядов — испуганных, как у Весняны, пустых, как у Дарины, и безразличных, как у Остапа, что застыл у своих чанов с краской подобно каменному истукану. Взгляд Мрака я не искала, но ощущала его на затылке — тяжёлый, буравящий, словно он пытался просверлить в моём черепе дыру и прочесть там все мои страхи.

Путь до хозяйских покоев показался мне длиннее, чем вся дорога от родной деревни до этой усадьбы. Каждый шаг отдавался гулким эхом в оглушительной тишине, а резные тени от гобеленов на стенах, казалось, тянули ко мне свои когтистые лапы. Здесь всё было мёртвым: и камень под ногами, и бархат на окнах, и даже пламя в камине, что горело ровно и безжизненно, пожирая дрова, но не даря ни крупицы тепла.

Хозяин Морок сидел в своём кресле, похожем на трон из чёрной кости, и держал в руках моё ночное творение. То самое полотно с обережным узором, что я вышивала для Яруна, вкладывая в каждый стежок не умение, а всю свою душу, всю свою отчаянную молитву о его жизни. В руках колдуна оно выглядело чужеродным, слишком живым для этого склепа. Золотые нити колосьев, казалось, источали невидимый свет, а вплетённый в них солнечный луч горел так ярко, словно и впрямь вобрал в себя частицу полуденного зноя.

— Подойди, — его голос был мягок, как бархат, но под этим бархатом скрывался холод стали.

Я сделала несколько шагов, остановившись на почтительном расстоянии. Он поднял на меня глаза — глаза цвета грозового неба, в которых не было ни гнева, ни радости, лишь глубокое, хищное любопытство исследователя, наткнувшегося на диковинного зверька.

— Любопытно, — протянул он, проводя длинным бледным пальцем по вышивке. — Я даю тебе мёртвую пряжу, учу тебя работать с тенью, а ты… ты творишь из неё свет. Откуда в тебе это, дитя?

Я молчала, вцепившись пальцами в грубую ткань своего платья. Что я могла ему ответить? Что черпала силы в любви к брату? Что вспоминала тепло материнских рук и запах свежеиспечённого хлеба? Для него, сотканного из мрака и холода, эти слова были бы лишь пустым звуком.

— Дикая, неогранённая сила, — прошептал он, скорее себе, чем мне, и в его голосе прозвучало нечто похожее на восхищение. Ледяное, собственническое восхищение. Он поднялся, приблизившись ко мне вплотную. От него пахло озоном, пылью древних книг и увяданием. — Какой чистый источник… Я почти забыл, каково это на вкус.

Он протянул руку и взял мою ладонь. Его прикосновение было не просто холодным. Это был холод могильной плиты, высасывающий жизнь. Я ощутила, как тепло стремительно покидает моё тело, утекая в его сухие, сильные пальцы. По венам будто побежал невидимый ледок, сковывая, замораживая. Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. В глазах на миг потемнело, и я увидела, как золотистые искорки моей вышивки тускнеют, словно он пил не только мою силу, но и силу моего творения.

В этот самый миг краем затуманенного зрения я уловила движение в дверном проёме, где застыли остальные. Это был Мрак. Он не шелохнулся, но его плечи дёрнулись, а свободная рука резко сжалась в кулак. Он качнулся, словно от внезапного головокружения, и на его обычно непроницаемом лице проступила серая бледность. Губы его были плотно сжаты, а в глубине глаз на долю секунды мелькнуло что-то похожее на отражение моей собственной боли. Он ощущал это. Не видел, а именно ощущал, как из меня уходит жизнь. И это знание, промелькнувшее в его взгляде, было страшнее самого прикосновения Морока.

— Прекрасно, — выдохнул Хозяин, и его глаза на мгновение вспыхнули довольным, сытым огнём. Он отпустил мою руку так же внезапно, как и взял.

Я отшатнулась, судорожно вдыхая воздух. Ладонь горела ледяным ожогом, а по всему телу разливалась звенящая слабость, будто я всю ночь таскала мешки с зерном.

— Ты превзошла мои ожидания, Аглая, — провозгласил он уже громче, так, чтобы слышали все, кто замер в дверях. — За такое усердие положена награда. Филимон!

Из-за спин подмастерьев выскользнул угодливый Филимон. Лицо его было бледным, а в красивых, но бегающих глазках плескалась плохо скрытая злоба и зависть. Он поклонился Хозяину так низко, что едва не коснулся пола носом.

— Да, Хозяин?

— Отныне Аглая будет получать лучшие нити. И двойную порцию за ужином. Проследи, чтобы мой приказ был исполнен. Мне нужен такой самородок в полной силе.

Хозяин Морок бросил на меня последний долгий, оценивающий взгляд, от которого по спине пробежали мурашки, и медленно удалился в свои покои, оставив за собой шлейф холода и звенящего напряжения.

Несколько мгновений в мастерской стояла мёртвая тишина. А потом мир снова ожил, наполнившись скрипом, стуком и шёпотом. Хвала Хозяина не принесла мне облегчения. Напротив, она повесила мне на шею невидимую удавку. Я чувствовала на себе колючие взгляды. Теперь я была не просто новенькой. Я была любимицей. А в волчьей стае это худшее из клейм.

— Поздравляю с хозяйской милостью, — прошипел рядом вкрадчивый голос.

Я обернулась. Филимон стоял так близко, что я чувствовала приторно-сладкий запах какого-то пирожного, который он, видимо, успел стащить на кухне. Его улыбка была липкой и фальшивой, как позолота на дешёвом кольце.

— Не стоит, — коротко бросила я, собираясь уйти к своему станку.

— Ну что ты, что ты, — он шагнул следом, преграждая мне путь. — Мы ведь теперь почти соратники. Те, кого Хозяин отметил. А таким нужно держаться вместе.