Аглая: Ученица Хозяина Мёртвой пряжи

ГЛАВА 9

ГЛАВА 9. ПРИЗРАК АЛЁНЫ

(От лица Мрака)

Я вернулся в свою каморку под лестницей и рухнул на жёсткую лежанку, как срубленное дерево. В ушах всё ещё звенел униженный визг Филимона, а перед глазами стояло её лицо. Лицо Аглаи. Изумлённое, растерянное, с этим дурацким, упрямым огнём в глазах, который я так отчаянно пытался потушить с самого её появления.

Идиот.

Я впечатал кулак в стену рядом с головой. Обвалилась сухая штукатурка. Я даже не почувствовал боли. Боль была внутри — тупая, жгучая, почти забытая. Веками я оттачивал одно-единственное умение, доведённое до совершенства, — безразличие. Я научился не видеть. Не слышать. Не чувствовать. Я возвёл вокруг своей души стену из льда и камня, такую высокую и толстую, что сам почти забыл, что за ней скрывается.

А потом пришла она. И с первого же дня начала ковырять эту стену своей нелепой соломенной косой, своими грозовыми глазами и упрямо вздёрнутым подбородком.

Я сделал всё, чтобы она ушла. Хамил, пугал, давал невыполнимые задания. Я хотел, чтобы она увидела во мне чудовище и сбежала, пока не поздно. А что в итоге? Я сам же и стал тем, кто её защищает. От такого же слизняка, как Филимон. От такого же ничтожества.

Нелепо. Жалко. Глупо.

Из-под лежанки высунулась любопытная мордочка Шмыга. Он фыркнул, подбежал ко мне и ткнулся мокрым носом в ладонь, словно спрашивая, в чём дело. Его маленькое тельце было тёплым, живым. Я провёл пальцами по его гладкой шёрстке. Единственное существо в этом проклятом месте, чья привязанность была простой и бесхитростной.

В узкое оконце под потолком заглядывала луна. Её холодный свет выхватил из темноты тёмный силуэт на подоконнике. Теневой. Он сидел неподвижно, как изваяние из обсидиана, и его умные, всевидящие глаза смотрели на меня с молчаливым укором. Он всё видел. Всё понимал. Он — моя совесть, от которой не спрятаться даже в этом каменном мешке.

«Зачем ты это сделал?» — безмолвно вопрошал его взгляд.

Я и сам не знал ответа. Что-то внутри меня просто не выдержало. Вид этого сладкоголосого подонка, его липкой улыбки, его ладони, тянущейся к ней… Это было слишком похоже. Слишком.

Дверь в мою каморку отворилась без стука.

Я даже не вздрогнул. В этом доме без стука мог войти только один.

Хозяин. Мой брат. Мой тюремщик.

Морок стоял на пороге, и сама его фигура, казалось, высасывала из моей крохотной конуры тот жалкий остаток тепла, что ещё был. Он не вошёл, лишь прислонился к косяку, скрестив на груди руки. На его губах играла ленивая, издевательская усмешка. Шмыг тут же юркнул обратно под лежанку. Даже Теневой на подоконнике едва заметно переступил с лапы на лапу.

— А я всё думал, когда же лёд тронется, — его голос был тихим, вкрадчивым, но от него по спине бежали мурашки. — Сотни лет ждал, братец. И вот, дождался. Подумать только. Простая деревенская девчонка с глазами испуганной лани. И мой несокрушимый, каменный Яромир вдруг вспоминает, что он не только сторожевой пёс, но ещё и… защитник.

Яд, завёрнутый в мёд. Его излюбленное оружие.

Я медленно сел, спуская ноги на холодный пол. Смотрел на него исподлобья, не говоря ни слова. Любой ответ будет использован против меня. Любая эмоция станет новым орудием пытки.

— Ты нашёл мне настоящий самородок, признаю, — небрежно продолжил он, будто делясь пустяковой новостью. — Я думал, её дар — лишь врождённая крупица силы, помноженная на девичье отчаяние. Но то, что она сотворила сегодня ночью… Это чистая, светлая магия. Магия созидания. Представляешь, какая ирония? В моём царстве смерти и боли расцвёл такой вот полевой цветочек.

Он помолчал, давая словам впитаться, отравить воздух.

— И за это я тебе даже благодарен, — он чуть склонил голову набок, и его серебристые волосы блеснули в лунном свете. — Ты так хорошо её «проверил», что она явила мне всю свою суть. Теперь я знаю, какой бесценный материал попал мне в руки.

Внутренности скрутило в ледяной узел. Я понял. Всё понял с пугающей ясностью. Он заметил. Заметил не только её дар. Он заметил мой минутный порыв. Мой взгляд. Моё изменившееся к ней отношение. И он уже придумал, как это использовать.

Я заставил себя подняться. Выпрямился во весь рост, глядя ему прямо в глаза.

— Ты можешь думать, что хочешь, но она просто очередная ученица, — ровно проговорил я. — Отработает свой год и уйдёт.

Морок рассмеялся. Тихо, беззвучно, одними глазами. Но этот смех был страшнее любого крика.

— Уйдёт? Ах, Яромир, Яромир… Какой же ты всё-таки наивный, несмотря на все прожитые века. Ты, правда, думаешь, что я отпущу такой источник силы? Такой… инструмент?

Он сделал шаг в мою каморку, и пространство вокруг него словно сжалось. Я почувствовал, как его воля давит на меня, холодная, тяжёлая, как могильная плита.

— Она останется здесь. И будет работать на меня. А ты… ты будешь за этим присматривать. Будешь её учителем. Её надсмотрщиком. Её… — он сделал паузу, смакуя каждое слово, — …её тенью.

Он смотрел на меня, и в его глазах цвета зимнего неба я увидел то самое выражение. Хищное. Собственническое. Голодное. То самое, от которого кровь стыла в жилах.

И память, которую я годами держал на цепи в самом тёмном подвале своей души, сорвалась с этой цепи и набросилась на меня.

…Это было давно. Так давно, что мир ещё казался чуть ярче, а зимы — не такими долгими. Остап тогда не был молчаливым истуканом, от вони красильных чанов которого шарахались в сторону. Он был живым. Громким, широким в плечах парнем с непокорной русой чёлкой и смехом, от которого, казалось, дрожали стропила в мастерской. Он был дерзким. Единственный из всех, кто осмеливался мне в лицо бросать шутки, а не смотреть со страхом.

А ещё у него была Алёна.

Его младшая сестра. Огненная. Не просто рыжая — огненная. Коса толщиной в руку, а в волосах запуталось само солнце. Веснушки, как россыпь гречневой крупы по всему лицу. И глаза — зелёные, как летний луг. Она была не просто красивой. Она была живой. До боли, до кончиков пальцев живой. Смеялась так, что в ответ ей хотелось улыбаться. Плакала так, что сердце разрывалось. И работала как одержимая, мечтая заработать на приданое и выкупить для них с братом маленький домик на краю деревни.