Аглая: Ученица Хозяина Мёртвой пряжи

ГЛАВА 10

ГЛАВА 10. ГРЕБЕНЬ ИЗ ПРОШЛОГО

(От лица Аглаи)

Ночь не принесла покоя. Она лишь сгустила тени, наполнив их неясными тревогами и вопросами без ответов. Я ворочалась на своей жёсткой лежанке, и каждый скрип половицы за дверью казался то подкрадывающимися шагами Филимона, жаждущего мести, то тяжёлой поступью Мрака, несущего новую порцию своего ледяного презрения. Его вчерашний поступок, такой грубый и такой… защищающий, никак не укладывался в голове. Он выбил камень из той стены страха и неприязни, что я выстроила против него, и теперь в пролом сквозил непонятный, тревожный ветер.

Утро встретило нас той же напряжённой тишиной, что и вчерашний вечер. За завтраком в общей трапезной воздух можно было резать ножом. Филимон сидел, вперившись взглядом в свою миску с овсянкой, но я чувствовала его злые, колючие взгляды, которые он бросал исподтишка то на меня, то на Мрака. Его красивое лицо было искажено обидой, как у избалованного ребёнка, у которого отняли любимую игрушку.

А Мрак… Мрак был хуже, чем когда-либо. Если раньше в его угрюмости была хотя бы какая-то привычная, ровная тяжесть, то теперь от него веяло арктическим холодом. Он сидел поодаль от всех, его лицо казалось высеченным из серого льда, а глаза цвета замёрзшего озера смотрели сквозь стены, сквозь людей, сквозь саму жизнь. Он ни разу не взглянул в мою сторону, но я ощущала его присутствие каждой клеточкой, как ощущают близкую грозу. Та короткая вспышка чего-то почти человеческого, что я увидела в нём вчера, погасла, и на её месте зияла чёрная, бездонная пропасть. Это было даже не презрение. Это было полное, уничтожающее безразличие, которое ранило сильнее любой ругани.

Я опустила глаза в свою тарелку. Значит, мне показалось. Померещилось. Он не защищал меня. Он просто столкнул с дороги надоедливую мошку, которой оказался Филимон. Только и всего. А я, глупая, уже успела вообразить себе невесть что. От этой мысли стало горько и стыдно.

Хозяин Морок за завтраком не появился, и от этого было только тревожнее. Его незримое присутствие ощущалось в каждом углу, в каждой тени. Он дал нам новые роли в своём спектакле и теперь наблюдал из-за кулис, как мы их исполняем.

После завтрака Филимон, стараясь не встречаться со мной взглядом, с подчёркнутой официальной холодностью выдал мне мотки тончайшей шёлковой пряжи — алой, как кровь, и чёрной, как вороново крыло.

— Хозяин велел тебе вышить закатное небо над мёртвым лесом, — процедил он сквозь зубы, не скрывая злорадства. — Срок — три дня. Не справишься — пеняй на себя.

Я молча взяла нити. Закат над мёртвым лесом. Какая насмешка. Здесь каждый день был закатом, а вся усадьба — одним большим мёртвым лесом.

Работа не шла. Пальцы, казалось, стали деревянными, а игла норовила уколоть до крови. Алые и чёрные нити путались, ложились неровными стежками. Я смотрела на Остапа, который молча и методично окунал очередное полотно в чан с едким красящим составом. От него поднимался пар, пахло химией и безысходностью. Я подумала о том, что он делает это день за днём, год за годом. Что должно было случиться с человеком, чтобы он превратился в такой вот бездушный механизм? Что сломало его?

Мои мысли прервал тихий, испуганный шёпот.

— Аглая…

Я вздрогнула и обернулась. Рядом со мной стоял Тихон. Он был ещё бледнее обычного, а в его больших, испуганных глазах застыл такой неподдельный ужас, что у меня похолодело внутри. В руках он сжимал пыльную тряпку, а сам весь дрожал, как осиновый лист на ветру.

— Что случилось, Тихон? Филимон опять?

Он судорожно замотал головой.

— Нет… Хуже… — пролепетал он. — Пойдём. Скорее. Только… чтобы никто не видел.

Его страх был таким заразительным, что я, не раздумывая, отложила пяльцы и пошла за ним. Он повёл меня не в жилые покои и не на склад. Мы поднялись по скрипучей, узкой лесенке в дальнем крыле прядильни, о существовании которой я даже не подозревала. Лестница вела на чердак, в длинный, пыльный коридор, заваленный всяким хламом: сломанными прялками, старыми сундуками, какими-то мешками, источавшими запах тлена и мышей.

— Хозяин велел прибраться в старых светёлках, — шептал на ходу Тихон, постоянно оглядываясь. — Никто сюда лет сто не заходил…

Он остановился перед низкой, почерневшей от времени дверью.

— Там…

Он не смог договорить. Просто толкнул дверь, и мы оказались внутри.

Это была маленькая комната под самой крышей, скорее всего, бывшая светелка для рукоделия. Единственное оконце, затянутое густой паутиной, едва пропускало тусклый дневной свет. Воздух, густой и тяжёлый, словно пропитанный пылью веков и невысказанным горем, ударил в нос. Вдоль стены стоял рассохшийся, окованный железом сундук, на котором лежал толстый, как снежный сугроб, слой пыли. В углу виднелась маленькая лежанка, покрытая истлевшим тряпьём.

Тихон показал трясущимся пальцем в угол за сундуком.

— Я… я стал там пыль вытирать… и нашёл… вот это.

Он протянул мне руку. На его дрожащей ладони, бледной, как у мертвеца, лежала вещь, от которой у меня перехватило дыхание.

Это был гребень.

Деревянный, из тёмной, почти чёрной вишни. Резная спинка изображала двух птиц, сплетающихся в полёте. Работа была тонкая, искусная, сделанная с любовью. Но не это заставило моё сердце замереть.

В зубцах гребня запуталась длинная, толстая прядь волос. Огненно-рыжих. Такого яркого, живого, солнечного цвета, что он казался ненастоящим в этой серой, умирающей комнате. Словно кто-то пролил каплю расплавленного золота в ведро с грязной водой.

Мой сон. Девушка в алом платье, бегущая по снегу. У неё были такие же волосы.

— Я… я не знаю, что делать, — зашептал Тихон, и его глаза наполнились слезами ужаса. — Его нельзя здесь оставлять… Но и выбросить… страшно. Хозяин… он…

Я смотрела на гребень, не в силах оторвать взгляд. Что-то в нём притягивало, звало, обещало открыть тайну.

— Чьё это? — спросила я шёпотом, хотя уже знала ответ. Вернее, чувствовала его.