Айдол из преисподней: Искушение для анти-фанатки

Глава 1

Звук — это не просто колебание воздуха, а осязаемая, почти одушевленная физическая величина, обладающая собственным весом, плотностью и обжигающей температурой.

Сейчас, стоя за гигантским цифровым микшерным пультом в самом сердце Олимпийской гимнастической арены Сеула, я чувствовала это особенно остро. Звуковая волна буквально пыталась раздробить мне ребра. Стоило огромным сабвуферам выдать очередную порцию низов, как басы били по внутренностям с безжалостной ритмичностью исполинского сердца. Высокие частоты, вырывающиеся из десятков тяжелых линейных массивов под самым потолком, безжалостно резали слух — они пробивали даже плотные амбушюры моих профессиональных мониторных наушников.

Двадцать пять тысяч человек слились в едином, первобытном экстазе, заполняя гигантскую чашу стадиона.

Это был не просто крик радости от хорошего шоу. Это была чистая, неконтролируемая истерика, граничащая с глубоким религиозным помешательством. Сплошное, бесконечное море мерцающих лайтстиков глубокого цвета индиго плавно колыхалось в кромешной темноте зала. С высоты пультовой они казались бушующим океаном преданных душ, которые в едином порыве тянулись к своему единственному, непререкаемому божеству.

А божество в этот момент стояло на самом краю авансцены, буквально купаясь в лучах ослепительно-белых софитов и задыхаясь от собственной власти над толпой.

Чон Джихун.

Главный вокалист, визуальный центр и абсолютный, непререкаемый лидер феноменальной K-pop группы «ECLIPSE». Человек, чье имя заставляло рыдать миллионы школьниц по всему миру, начисто опустошать банковские счета взрослых офисных работниц и ежемесячно скупать дорогущие рекламные билборды на Таймс-сквер.

На гигантских светодиодных экранах над сценой сейчас транслировалось его лицо крупным планом. Точеный, почти скульптурный профиль, в котором, казалось, не было ни единого изъяна. Тяжелый, гипнотический взгляд темных глаз из-под влажной от пота челки. Его чувственные губы были изогнуты в едва заметной полуулыбке — отрепетированной до каждого миллиметра, которая обещала абсолютно каждой фанатке в этом зале, что именно она — его та самая, единственная и неповторимая.

Мужчина медленно поднял руку, затянутую в черную кожу фактурной перчатки, совершая легкое, манящее движение пальцами. Зал тут же взорвался таким оглушительным, ультразвуковым визгом, что индикаторы уровня звукового давления на моем контрольном мониторе тревожно мигнули багрово-красным.

— Пак Юри! — резкий, сорванный голос главного звукорежиссера, шефа Кима, бесцеремонно прорвался сквозь общий грохот в моем служебном наушнике. — Упал уровень вокала на третьем канале! Подтяни фейдер, живо! Этот придурок опять убрал микрофон слишком далеко от губ!

— Принято, Ким-пэним, — сухо и максимально бесстрастно отозвалась я.

Привычным, доведенным до полного автоматизма движением пальцев я сдвинула нужный пластиковый ползунок вверх по дорожке пульта.

Идеально чистый, бархатистый баритон Джихуна вновь заполнил многотысячную арену, окутывая толпу, словно тяжелый, сладкий гипнотический дурман. Я отстраненно смотрела на его безупречную фигуру, плавно двигающуюся по сцене с кошачьей, пугающей грацией, и не чувствовала внутри абсолютно ничего, кроме отвращения.

Пока двадцать пять тысяч чужих сердец бились в такт его фальшивому дыханию, мое собственное сжималось от глухой ярости.

Для всех этих людей он был спасительным светом, смыслом жизни и идеалом. Но для меня Чон Джихун оставался лишь паразитом. Идеально сконструированным на фабрике айдолов, безупречно упакованным в дорогие бренды паразитом, который ежедневно выкачивал из доверчивых людей их время, последние деньги и, в конечном итоге, саму жизнь.

Мой взгляд невольно метнулся к экрану личного телефона, лежащего прямо рядом с распечаткой сегодняшнего сет-листа. На заставке светилась старая фотография двухлетней давности. На ней были мы с моей младшей сестрой, Ханыль.

Тогда ее щеки еще не были такими впалыми, а в глазах не плескалась мертвая, серая пустота затяжной клинической депрессии. На том снимке она искренне, открыто улыбалась. Это было до. До того, как все ее карманные деньги, все сбережения родителей, отложенные на ее обучение в престижном колледже, а затем и бесконечные экспресс-микрозаймы, оформленные втайне от всей семьи, не ушли на бездонную индустрию. На десятки версий одних и тех же альбомов ради заветных фотокарточек, на билеты в первые ряды фан-зон, на дорогущие подарки и бесконечные, безумные попытки выиграть в лотерею заветный проход на минутный фансайн к нему. К Чон Джихуну.

Индустрия развлечений Кореи жестока. Она профессионально продает одиноким, ранимым подросткам красивую иллюзию взаимной любви. Но такие, как Джихун, делают это с какой-то особой, изощренной и разрушительной эффективностью.

Ханыль свято верила, что он правда помнит ее в лицо. Верила, что он искренне любит своих фанатов так, как говорит со сцены. Она верила в это до тех пор, пока ее неокрепшая психика окончательно не сломалась под неподъемной тяжестью долгов, преследований коллекторов и осознания полной недостижимости навязанного идеала. Это сломало ее, доведя до больничной койки в закрытом отделении неврозов, откуда ее до сих пор не выписали.

А этот ублюдок стоял прямо сейчас там, на сцене, и продолжал улыбаться своей фирменной улыбкой, в которой я теперь не видела ничего, кроме холодного, чисто расчетливого менеджмента и фальши.

Концерт наконец-то подходил к своему логическому завершению. Финальные, оглушительные аккорды заглавного трека буквально разорвали удушливый воздух арены. В ту же секунду по периметру сцены сработала мощная пиротехника, обдав первые ряды фан-зоны волной сухого жара и едким, характерным запахом серы. С высокого потолка стадиона на головы обезумевших от счастья людей посыпались тонны блестящего серебряного конфетти, отражавшего свет софитов.

— Я люблю вас, мои «затмения»! Вы — вся моя жизнь! — проникновенно крикнул Джихун в свой кастомный микрофон.