Акацуки. Сага. Forever

7. Эпизод седьмой. Лина

Я закрываю вновь глаза,
И за слезой бежит слеза.
Я поглощен опять тобой,
Своей единственной тоской.

(Фактор-2 «Депрессия»)

Акацуки стали замечать, что с каждым днем Лина становится все унылее. Первой это заметила Конан и с беспокойством рассказала об этом Нагато, который, выслушав доклад, позвал Лину и допросил ее, чтобы узнать, что с ней не так.

- Да нормально все, - бодро пожала плечами Романова, удивляясь их беспокойству.

Она так всегда делала, когда ее спрашивали об ее самочувствии, моральном или физическом. Ну разумеется, на момент вопроса все с ней было хорошо. А вот оставаясь прохладными вечерами в беседке для раздумий, Лина погружалась в невеселые думы. Конечно, дела еле-еле, но шли – в магазине записывали продукты в долг, так что, возможно, до 14 августа, когда Лине придет стипендия, они бы и протянули.

Возможно, дело было в личной драме? Лина тоже не дала бы точного ответа. После своего признания она даже думать забыла об Итачи, чем несколько его озадачила. Учиха, на самом деле, всю ночь думал после ее признания – он не чувствовал к ней той любви, которая бывает по «весне». Была некая симпатия, даже чувство уважения, но любви не было. Поэтому позорный Учиха сам собирался игнорировать любые посягательства на себя со стороны Лины. А их не было. Обидно же, ну. Впрочем, быстро справившись со своей обидой, Итачи постарался быть рядом с Романовой, помогая в кое-каких делах, получая в ответ рассеянную улыбку.

Лина была в депрессии. Вывести ее из этого состояния не могли все десятеро Акацук, одновременно жонглирующие пятью яблоками под металл. Тот стержень, что удерживал ее год назад от серой мглы меланхолии, истаял под натиском жизненных испытаний. Три месяца назад она, оставаясь одна, думала: «Живу. А для чего живу?» Сейчас изменилось немного: «Живу. Для чего живу? Для Акацук».

Акацуки же не совсем понимали, что творится с девушкой, пеняя все на усталость и чрезмерную занятость. Какудзу злился, но тихо злился, ругая Лину за излишнюю доброту и беспечность. Хидан злился громко, так что доставалось и Лине, и Какудзу, который ее ругал. Хмурился и Сасори, но проводить задушевные беседы с новоприобретенной сестрой отказывался.

***
Кажется, это был обед. Так как последний раз в магазин ходили позавчера, на столе была гречка, чуть суховатый хлеб и маринованные огурцы, которые бабушка Лины крутила еще в позапрошлом году.
Все ели молча, потому что не всем нравилась еда, но нужно было подкреплять силы. Романова знала об их неприязни к гречке, поэтому, медленно грызя корочку хлеба, думала о пятнадцати тысячах долга в магазине за продукты.
«Может быть, стоит еще раз сходить, взять мяса. Все-таки тут мужчины, какие-никакие, - погрузившись в раздумья, Лина подперла щеку рукой, возя вилкой по тарелке. – Или не стоит. Чем же я отдавать-то буду – у меня стипендия всего тысяч двенадцать». Почему-то осознание того, что ей не хватит денег, и вообще будущее ее семейства довольно туманно, не доставляло ей никакого беспокойства, по крайней мере, внешне так казалось. Вернее, в ее ситуации она была уже в такой меланхолии, что безденежье казалось мелочью. Какая ирония.
Сидевший рядом с ней Итачи, на которого совсем никто не обращал внимания (точнее только та, для которой он был миром, – по крайней мере, так казалось три года назад), зорко следил за ее состоянием, так что от него не укрылось то, как тяжело она вздыхает, почти не трогая еду.

- Ну хватит! – зло стукнул по столу вилкой Хидан, так что Ева от неожиданности вздрогнула и посмотрела на него. – Ты! – полным претензии тоном заговорил он. – Дурная ты баба! Потому что сила у тебя дурная! Сила влиять своим настроением на нас! Глянь – я скоро сам начну рыдать по ночам, как Дейдара!
- Заткнулся бы ты, - зло откликнулся Тсукури, который и вправду плакал ночью от переизбытка чувств, но это было лишь один раз. Даже Сасори, зная это, ни разу не упрекнул его этим.
- Ай, - отмахнулся Кирилл, - я вообще не о тебе говорил. Линка, или ты прекращаешь быть такой озадаченной своими делами, или… Или я не знаю, что будет!
- Да ничего не будет, - покосился на него Какудзу. – А ты и вправду могла бы делиться с нами своими делами, - тяжелый взгляд зеленых глаз смотрел на Лину в упор. – Мы тебе не дети, а ты и вовсе младше Дейдары, так что нечего делать из себя вид великомученицы.
- Ты че на нее ругаешься?! – рассердился Матсураши.
- А сам-то?

Лина сначала смотрела на это, замерев от неожиданности. А после снова вздохнула, опустив взгляд в тарелку. Итачи, решив хоть чем-то ее подбодрить, положил из своей порции в ее пару долек огурца. Это было похоже на то, как кот притаскивает дохлую мышь хозяину. Романова хмыкнула невесело и сказала:

- Спасибо. Только я ненавижу маринованные огурцы.

Итачи только сейчас понял, что та и вправду ни одного с общей тарелки себе не взяла. Неудобная ситуация.

- Но все равно спасибо, - Лина поймала взгляд Итачи и тепло ему улыбнулась в воцарившейся за столом тишине.

Обито, сам того не замечая, скривился. Нагато и Конан знающе переглянулись. Остальные молча усмехнулись в тарелки.

- Хэть! Ну вот, контакт пошел! – громким шепотом возвестил Хидан.

***
Второго августа госпожа Арсеньева, наконец, соизволила притащить свою задницу в деревню. Лина, которая уже почти месяц названивала ей, пытаясь добиться этого события, узнала о приезде подруги первой. Тем же вечером, предупредив, что уходит, Романова в восемь часов направилась к Зосе.

Ну, естественно, чай, печеньки, все дела… За беседой, затянувшейся до одиннадцати часов ночи, Евангелина рассказала обо всем, что случилось за этот месяц (что не могла сказать по телефону), кроме того, рассказала о своей проблеме, касательно собственной депрессии.

- Знаешь… - Лина отставила кружку с недопитым чаем и взглянула в противоположное окно. – Я как будто не живу, а существую. Мне так хочется иногда просто посмеяться, улыбнуться от всей души, а мне грудь будто обручем свинцовым сдавило. Хочется подбодрить каждого из них, сказать доброе слово, что все у них будет отлично… а вместо этого они мне оказывают моральную поддержку. – Она вздохнула горестно, будто тот самый обруч действительно сдавливал ей грудь, и взяла в руки кружку с чаем.
- Ты, блять, ебнулась в край, штоле? – раздался злой голос Зоси.
- Что? – изумленно переспросила Лина, ибо говорить «Зося, миленькая, ты же материшься» было как-то не к месту.
- Ниче, блин, - Арсеньева сердито отхлебнула чая, затем, хряснув кружкой по столу, едва не разбив ее, почти крикнула: - Вот щас бы как перетянула тебя чайником, дура, епта!
- За что? – только и спросила Лина, вытаращившись на подругу.
- За что? За что?! – карие глаза подруги метали молнии. – Я тебя оставила всего на полгода. Точнее, не я тебя, а ты меня. И что? Что, блять, с тобой происходит?! Ты что, до сих пор винишь во всех смертных грехах себя, блин?! Бабуля умерла, потому что у нее был рак. Ты бы ничего не смогла сделать, пойми, дурья твоя башка! Родители развелись, потому что отец ради тебя женился на этой женщине, чтобы у тебя была мать! А Акацуки даны тебе в дар, епрст! Чего тебе еще не хватает, мать твоя женщина?!
- Да потому что это действительно я виновата! – Романова вскочила из-за стола, крича слова Зосе. – Я не заметила болезни бабушки! Я своим одним существованием заставила отца жениться!