Академия Амарит

Глава пятая

Мирейн пришла рано — как всегда без стука, но так тихо, что шаги почти терялись в гуле крыла. Красные волосы были собраны в небрежный хвост, под глазами — лёгкие тени усталости, свойственные тем, кто больше времени проводит с ранами, чем со сном. Она остановилась у моей койки, и начала осматривать те места, где раньше были раны.

— Ну что ж, — сказала она, изучая подольше мою ногу, — ты упрямая. Это хороший признак. Плохой — ты уже пытаешься делать вид, что всё в порядке.

Она бросила на меня быстрый взгляд, уголок губ приподнялся, это вторая улыбка за все время нахождения здесь, что я увидела у неё

— Кости срослись правильно. Мышечные разрывы закрыты. Внутренние каналы стабилизированы, — Мирейн присела на соседнюю койку — Но остаточная боль останется. Недели две, может три. Особенно при нагрузке или если начнёшь нервничать.

Я пошевелилась, и она тут же подняла руку.

— Вот именно это я и имела в виду. Никаких резких движений, никаких «я справлюсь». В этой академии это лечится хуже переломов.

Она подтянула стул и села ближе, уже тише, почти по-человечески, не как целитель.

— Девочка, скажу тебе честно и прямо: ты почт лишилась дара. Почти лишилась магии, силы и жизни. Твои ребра я сростила за 8 часов, а колено 12. Поэтому слушай внимательно. Первое: утренние настои ты пьёшь полностью, даже если вкус отвратительный. Они не для заживления, а для восстановления резерва. Пропустишь — боль усилится, и я это увижу. Второе: никакой магии. Вообще. Максимум - защитные плетения — только пассивные и не дольше часа. Если почувствуешь жжение в груди или дрожь в пальцах — сразу ко мне, не к наставникам и не «потом».

Мирейн наклонилась чуть ближе, взгляд стал строже.

— Третье: академия тебя уже заметила. Это значит, что проверять будут чаще, чем остальных. Не геройствуй. Сейчас твоя задача — дожить до полного восстановления, а не доказать, что ты сильная.

Она откинулась на спинку стула и наконец позволила себе вздох.

— И последнее, неофициальное, — добавила она мягче. — Боль — это не всегда плохо. Она напоминание. Если станет слишком легко — значит, ты снова лезешь туда, куда рано.

Мирейн встала, направляясь к выходу, но у двери обернулась:

— Я подписала допуск на выход из крыла. Короткие прогулки по внутренним коридорам, не больше получаса. Сегодняшнюю используй для похода к ректору.

И уже совсем тихо, почти с теплом:

— Ты выжила не зря. Постарайся не испортить это.

Я шла медленно, считая шаги, будто бы каждый из них мог оказаться последним.

Тело ныло в каждой части — не резко, не так, чтобы остановиться, но настойчиво, как тихое напоминание: ты ещё не восстановилась. Боль тянулась в костях, особенно в плечах и спине, отзывалась глухим эхом в бёдрах при каждом движении. Я держала осанку ровно — не из гордости, из необходимости. Стоило чуть опустить плечи, и становилось хуже.

Коридоры академии встречали меня холодом камня и приглушённым светом. Здесь, ближе к административному крылу, воздух был чище, но плотнее — насыщенный защитными чарами. Они касались кожи, будто проверяли, имею ли я право идти дальше. В такие моменты в груди появлялось лёгкое жжение, и я замедлялась, ожидая момента, когда магия успокоится.

Под ногами темнели плиты, исчерченные линиями контуров. Когда я ступала на них, по телу пробегала слабая вибрация — не опасная, но неприятная, словно отдача от далёкого грома. Я сжимала пальцы, стараясь не показывать, как дрожь поднимается по рукам. Мирейн говорила: не игнорировать сигналы тела. Я слушала. Останавливалась. Дышала.

По пути попадались кадеты. Они шли быстро, уверенно, кто-то бросал на меня короткие взгляды — любопытство, оценка, иногда осторожность.

Чем ближе я подходила к кабинету ректора, тем мрачнее становились коридоры. Свет кристаллов тускнел, своды поднимались выше, и шаги начинали звучать слишком громко. Здесь академия уже не обучала — она испытывала. Я чувствовала это кожей, болью в суставах, странным покалыванием под рёбрами, когда защитные поля проходили по моей ауре, задерживаясь дольше, чем следовало.

У последнего поворота мне пришлось остановиться. Сердце билось чуть быстрее, чем нужно, а в висках отдавался глухой звон — как далёкий раскат грома, который никак не хотел стихать. Я упёрлась ладонью в холодную стену, переждала, пока мир перестанет плыть, и только потом выпрямилась.

Дверь кабинета ректора была массивной, тёмной, украшенной гербом академии и молниевым символом, выжженным так глубоко, будто в камень ударили настоящие разряды. Я поймала себя на мысли, что именно сейчас боль стала чётче — словно тело знало, куда я пришла.

Сделав последний шаг, я постучала.

И впервые за всё время путь показался тяжелее, чем предстоящий разговор.
— Войдите, — голос ректора прозвучал прежде, чем я успела опустить руку.

Кабинет встретил полумраком и холодным простором. Высокие стеллажи уходили к самому потолку, между ними медленно скользили световые схемы заклинаний — боевые, сложные, опасные. Биллфорд стоял у стола, опираясь на трость, больше как на символ, чем как на опору. Он посмотрел на меня так, будто продолжал разговор, прерванный неделю назад.

— Вы выглядите… лучше, — констатировал он без эмоций. — Но не достаточно, чтобы врать мне о своём состоянии. Садитесь.

Я подчинилась, чувствуя, как боль отзывается в спине, стоит только опуститься на жёсткий стул.

— Вы хотели говорить о поступлении, — продолжил он. — И о своей магии. Начинайте.

Я сделала вдох, собирая мысли.

— Я не знала, что моя магия связана с молниями, — сказала я честно. — Всю жизнь считала себя целителем. У меня была предрасположенность, каналы… всё указывало на это. Даже сейчас меня держат в целительском крыле.

Ректор медленно кивнул, будто услышал ожидаемое.

— Предрасположенность, — повторил он. — Опасное слово. Его слишком часто путают с предназначением.

Он подошёл ближе, положил на стол кристалл. Тот вспыхнул бледным светом, ректор взял мою руку и приложил к камню. От него пошло яркое свечение. Я вздрогнула, увидев знакомые мягкие линии, переплетённые с резкими, рваными разрядами.