Академия для казненных

Пролог: Смерть — это не больничный

Я умер в пятницу вечером.
В 23:47 по местному времени, когда в реанимации отключили аппарат ИВЛ. Криминалист с пятнадцатилетним стажем, специалист по брызговым анализам, человек, раскрывший тридцать семь убийств, подыхает из-за того, что какой-то алкаш разбил бутылку о его затылок у бара «Ржавый кит».
Ирония? Нет. Идиотизм.

Я закрыл глаза в больнице и открыл их в аду.

Надо мной — потолок из чёрных брёвен. По ним ползёт мокрица размером с фалангу пальца. Пахнет не формалином и антисептиком, а смертью. Старой, въевшейся в дерево. Ещё дёгтем, овчиной, горелым тряпьём и чем-то сладковато-гнилым.

«Очухался, палач?» — раздался скрипучий голос.

Я повернул голову. Шея хрустнула так, будто вместо позвонков там были сухие ветки.

Рядом, на табурете, сидела старуха. Лицо — печёное яблоко с бородавкой на носу, одежда — дерюжные мешки, перехваченные верёвкой. На верёвке — засохшая кровь.

«Кто ты?» — спросил я и услышал чужой голос: ниже моего на октаву, грубее, с хрипотцой старого курильщика.

«Я?» — старуха оскалилась, обнажив три чёрных зуба. «Твоя соседка, дурень. Грета. Третий день к тебе захожу: как конь упал — так и валяешься».

Я сел — точнее, попытался. Тело слушалось плохо, как будто я влез в чужой скафандр на два размера меньше. Руки жилистые, в мозолях, пальцы распухшие. Ногти — чёрные. На левом запястье красовалось клеймо: перечёркнутая виселица.

«Дай зеркало», — сказал я.

Грета хмыкнула, слезла с табурета и протянула мутное стеклышко в деревянной оправе.

Я посмотрел и чуть не заржал.
Из зеркала на меня смотрел мужик лет сорока. Лицо — как булыжник, которым мостили дороги. Нос сломан и сросся криво. Левый глаз заплыл старым синяком. Щетина — трёхдневная, серая. На лбу — морщина в виде креста.

Палач. Деревенский палач. Судя по роже — не из нежных.

«Где я?» — спросил я, хотя ответ уже знал.

«В своей вонючей избушке, где ещё?» — буркнула Грета. — «Академия прислала гонца: тебя хотят видеть к утру».

«Какая Академия?»

Старуха глянула на меня как на сумасшедшего.

«Чёрной Крови, не забыл? Элитная. Для тех, кто выше герцогов. Там наследника престола грохнули, а ты — единственный, кто умеет мертвецов поднимать».

«Ты, говорю, палач. Дар у тебя — покойников на неделю оживлять, чтобы они сами своих убийц находили». Грета перекрестилась дрожащей рукой. «Дар-то проклятый: инквизиция за него на костёр сажает».

Я отложил зеркало.
Палач. Ожившие трупы. Инквизиция. Академия.

Звучало как бред сивой кобылы. Но тело ныло слишком реально, как и запах, и эта проклятая мокрица на потолке.

«А если я откажусь?» — спросил я.

Грета усмехнулась беззубым ртом:

«Тогда тебя казнят как демона. Завтра же, во дворе Академии. Без суда».

«А если соглашусь?»

«Тогда казнят как демона после того, как ты не найдёшь убийцу. Или найдёшь, но не докажешь. Или докажешь, но кому-то не понравишься», — она пожала плечами. — «В общем, казнят в любом случае. Но, может, не сразу».

Я закрыл глаза.
В прошлой жизни я искал убийц по каплям крови и следам шин, а теперь мне предстояло обращаться к трупам: «Кто тебя зарезал, дорогой? И не расскажешь ли подробностей, пока язык не отвалился?»

И главное — где-то там, в этой чёртовой Академии, меня ждал Инквизитор: с кинжалом под подушкой и приказом спалить меня при первой же ошибке.

«Ладно», — сказал я, спуская ноги с кровати: пальцы коснулись холодного земляного пола. — «Собирайся, Грета. Едем в Академию».

«Куда? Я-то зачем?»

«Хоронить меня будешь. Через неделю».

Старуха перекрестилась во второй раз. Медленно. Со вкусом.

А я встал и пошёл искать топор. Не потому что верил в эту чепуху, а потому что в прошлой жизни всегда начинал дело с мысли: «Убийца — кто-то из живых». И пока что я не ошибался.

Конец пролога.