Академия героев, идиотов и случайных реакций

ПРОЛОГ

Закопать кузена в лесу за полчаса до рассвета — звучит хуже, чем было на самом деле. Мирослав уже успел умереть до меня. Разбойники перерезали ему горло в канаве за таверной. Мне оставалось только забрать документы и сделать единственное, что могла сделать порядочная девушка из обнищавшего рода.

При жизни Мирослав был таким идиотом, что я бы сама его прибила, если бы разбойники не сделали это за меня. Три часа он проорал на всю округу, что он великий маг из рода Нерисов и едет покорять академию «Чёрный Клык». Дар «Структура», как у меня, и дурацкая привычка привлекать внимание.

Внимание нашло его первым.

Тело нашлось в канаве. Глаза открыты, горло перерезано, документы разбросаны по земле. Разбойники забрали кошель, но бумаги не тронули. Кому нужны пропуски в академию, если ты безграмотный и тебе просто нужно на выпивку.

А мне эти бумаги были нужны как воздух.

Минуту просидела на корточках, разглядывая кузена. Виделись пару раз в детстве на больших семейных праздниках. Он тогда дразнил меня «девчонкой с проклятьем». Получил ударом в нос и разревелся. Тётушка сказала, что я жестокая. Отец сказал, что я молодец.

Отца казнили пять лет назад. За измену, сказал король. Но я знала правду: он узнал то, что не должен был знать. И перед смертью успел сказать только одно: «В академии, в тайном архиве, лежат документы. Возьми их. Тогда поймёшь, зачем меня убили». Тогда я не поняла, о чём он, но запомнила каждое слово.

Документы забрала, тело стащила в лес и принялась копать. Земля сырая и холодная, лопата из сарая таверны. Через час не осталось сил ненавидеть Мирослава. Только себя. За то, что мать работает на чужих огородах за миску похлёбки. За то, что стою в лесу с мёртвым телом, и это единственный шанс выбраться из дерьма, в котором мы живём.

Закопала быстро, без лишних слов. Только когда бросила последнюю лопату земли, позволила себе шепнуть:

— Прости, Мирослав. Ты был идиотом, но твоя смерть даст мне жизнь.

Луна висела низко, жёлтая и какая-то больная, будто старая рана, которая никак не затянется — в этом она напоминала мать. В лесу стояла такая тишина, что слышалось собственное сердце. Вытерла руки о штаны и пошла домой.

Мать ждала на пороге. Не спала всю ночь — это выдавали её глаза. Красные, опухшие, но сухие. Лидия Нерис не плакала. Даже когда казнили отца. Даже когда голодали. Даже сейчас, когда её шестнадцатилетняя дочь вернулась с похорон кузена, которого собиралась заменить.

— Сделала? — спросила она.

— Да.

Она кивнула и ушла в дом. Я следом за ней. На столе лежали ножницы и полотенце. Мать села на лавку и жестом велела садиться перед ней.

— Сбривай всё, под корень.

Она взяла ножницы, положила, снова взяла.

— Уверена?

— Мам, мы уже это обсуждали. Иду в «Чёрный Клык». Буду притворятся Мирославом. Мужчиной. Найду документы отца, узнаю правду, сниму проклятье и…

— Не снимай, — перебила она.

— Проклятье нельзя снять, только отложить. Твой отец искал способ три года и не нашёл. Ты не найдёшь.

— Тогда зачем ты меня отпускаешь?

Она провела рукой по моим волосам. Длинным, спутанным, грязным.

— Потому что здесь ты умрёшь. Не от голода, а от меча. Люди короля приходили вчера, искали нас. Они ушли, но вернутся.

Пальцы похолодели.

— Поэтому ты согласилась? Поэтому не спорила?

Она кивнула.

— В академии ты будешь в безопасности. Там есть тот, кто тебя защитит.

— Кто?

— Не сейчас. Когда придёт время узнаешь. Твой отец верил ему. И я верю.

Ножницы щёлкнули, и прядь упала на пол. Сквозь мутное оконное стекло я видела, как волосы исчезают — сначала до плеч, потом до ушей, потом под корень. Мать работала молча, и только когда последний клок упал на пол, выдохнула и отложила ножницы.

— Готово.

Старое зеркало в трещинах помнило ещё прадеда. Оттуда смотрел чужой человек. Короткие русые волосы торчали ёжиком, лицо стало острее, глаза казались больше. Серо-зелёные, отцовские. Те самые, из-за которых нас прокляли.

На портрете Мирослава, который я держала в руке, у него были длинные волосы и жидкая бородёнка. Я сбрила всё, даже бровям досталось. Теперь мы не были похожи вообще. Но писарю на входе будет плевать, эти люди видят десятки лиц в день, им главное, чтобы имя совпадало с бумажкой.

— Здравствуй, Мир, — сказала я отражению. — Теперь начинается новая жизнь.

Мать стояла за спиной, смотрела пустым, отстранённым взглядом.

— Не влюбляйся, — сказала она, и это прозвучало как приказ. — Помни о проклятье.

— Мам, я в мужскую академию иду. Кого я там полюблю? Идиотов?

Она ничего не ответила. Только достала из-под половицы маленький амулет — отцовский, узнала по серебряной оправе — и протянула мне.

— Он скроет, что ты девчонка. Носи не снимая.