Академия Ищущих и Следящих

Глава 8

Проснувшись утром, Малкольм почти сразу пожалел, что не может снова впасть в забытье. Каждое движение причиняло боль, даже дыхание. Похоже, эффект от печати, которую на него вчера поставил профессор Фром, прошел. Впрочем, он и так длился достаточно долго, так что стоило быть за это благодарным. Но сейчас с благодарностью дела обстояли тяжеловато.

Тихо замычав от боли, Малкольм попытался приподняться и посмотреть за окно. Часов в палате не было, поэтому ориентироваться, сколько времени прошло от начала занятий, можно было только по световому дню. Небо было по-сентябрьски серым, устланным плотной пеленой облаков, однако достаточно светлым, чтобы с уверенностью сказать: занятия уже начались и, скорее всего, учебный день движется к середине.

Тьма, сколько же я спал? — с досадой подумал Малкольм.

Он раздраженно опустил взгляд на грудь, прикрытую белой лазаретной сорочкой. Под плотной тканью угадывались очертания тугих повязок, перетягивающих грудь и фиксирующих сломанные ребра. Как сказал доктор Вольфганг, Малкольму «повезло»: внутреннее кровотечение действительно было, но оно оказалось «малым» — почему-то он использовал именно это слово, да и само кровотечение обозвал как-то иначе, но Малкольм не запомнил всех мудреных названий. Медицина казалась ему слишком сложной и замысловатой, он никогда не понимал, как людям удается изучать ее и не путаться. Также доктор Вольфганг сказал, что у Малкольма сломано четыре ребра: три слева и одно справа, однако опасного смещения костей нет, поэтому «тугие повязки и постельный режим» должны были помочь делу.

С тугими повязками Малкольм был совершенно согласен: без них он даже дышать бы не смог. От боли его уже тянуло отправить кого-нибудь из лазарета к профессору Фрому и умолять его снова поставить печать — к слову, расспрашивать о ней при осмотре не стали. А вот постельный режим вставал ему поперек горла. Доктор Вольфганг настаивал, что Малкольму придется провести в лазарете минимум три недели — может, даже четыре, если кости будут плохо срастаться. Этого никак нельзя было допустить.

На возражения Малкольма старик отреагировал долгим ворчанием, приказал медсестрам перевезти «этого беспокойного курсанта» в палату после откачивания скопившейся крови из груди и заверил, что будет настаивать на его содержании в лазарете до полного выздоровления. Оставалось лишь надеяться, что профессор Фром не обманул и действительно придет, чтобы вызволить Малкольма из заточения.

Через два долгих часа тишины и размышлений в палату вошла медсестра, и Малкольм попытался уговорить ее добыть ему какую-нибудь книгу. Он мечтал получить что-нибудь с информацией по печатям, но в целом готов был на любую книгу, лишь бы не проводить время в молчаливом ожидании наедине с болью от каждого вдоха. Медсестра нехотя пообещала что-нибудь придумать, но напомнила, что поспать будет полезнее, а после быстро ретировалась и, казалось, не собиралась возвращаться.

В какой-то момент Малкольм и вправду погрузился в полудрему. Боль слишком выматывала.

Когда он открыл глаза вновь, небо за окном уже окрасилось в сумеречную синь. Малкольм с грустью подумал о том, что пропустил свой первый учебный день — один шанс из трехсот шестидесяти четырех, чтобы доказать руководству академии ошибочность распределения в треклятые сидни. Впрочем, если учитывать дни, свободные от учебы, и лето, шансов было и того меньше.

Стук по дверному косяку отвлек от мрачных мыслей. Малкольм вздрогнул, обернувшись на звук, и тихо охнул от боли. Рука придержала сломанные ребра. Он уже приготовился радоваться визиту профессора — вдруг Фром решил вытащить его отсюда пораньше? — когда увидел свою посетительницу и недоуменно уставился на нее.

К нему пришла очень худая девушка в синей униформе. Ремень перехватывал ее тонкую хрупкую талию. Удивительно, что нашелся размер кителя, который ей подошел. Впрочем, Малкольм даже думал, что под нее форму ушивали специально.

Прямые темные волосы такого же оттенка несгоревших углей, запылившихся золой, как у Малкольма, были распущены и опускались ниже плеч. Черты лица у нее были тонкими и как будто немного вытянутыми, чем лишь подчеркивали ее худобу.

Малкольм знал эту девушку — он помнил, как Кифер презрительно высказывался о ее панике перед распределением. Лиз Хартиг и вправду была физически слабой, и каждая тренировка становилась для нее мучением. Однако сейчас это вызвало у Малкольма не недоумение, а сочувствие. Лиз, как и он сам, отличалась от других. Похоже, лишь вспомнив на собственной шкуре, каково это, можно по-настоящему посочувствовать тем, кто ни на кого не похож.

— Привет, — поздоровалась Лиз, входя в палату. В руках она держала бумажный пакет, который, казалось, весил примерно столько же, сколько она сама. — Ты как?

Не отпуская левый бок, Малкольм осторожно сместился на койке, стараясь принять более удобную позу. Впрочем, такая поза вряд ли существовала. Клятая боль дополнялась неловкостью за то, что кто-то застал его в таком неподобающем виде. Особенно кто-то из сидней.

— Привет, — поздоровался он.

— Мы, вроде, никогда не знакомились лично. Но я знаю, что ты Малкольм Кросс и теперь учишься на нашем потоке. Я Лиз...

— Лиз Хартиг, — кивнул Малкольм. — Да, я тебя знаю.

— Так неловко... — Лиз прошла глубже в палату и поставила пакет на пол. — Перед самым распределением я запаниковала. Подумала, что меня могут отправить в Ищущие. Я бы там не выдержала, у них такая жесткая подготовка. А потом вышла эта история с тобой. Я, вроде, ничего не сделала, чтобы так получилось, но мне почему-то стало стыдно, — с виноватой улыбкой призналась она. — Как будто мой страх отравил жизнь кому-то другому. Странное чувство и глупое, в сущности. Но от него сложно отделаться.