Академия магии для выгоревших

Глава 6. Сеанс с тем, кто не верит в «я в порядке»

Я сажусь на указанный стул и первое, что понимаю: он неудобный.
Не в смысле жёсткий — наоборот, слишком подстраивающийся, мягкий, «обнимающий».
Сидеть на нём расслабленно страшнее, чем на табуретке.

Меррис сидит за столом и смотрит на меня спокойно, почти лениво. Но это «почти» — обманка. В этом взгляде слишком много… сканирования.
Я невольно выпрямляю спину, как на собеседовании.

— Не надо, — он тут же замечает. — Я не ваш генеральный. Сутулиться можно.

Я вздрагиваю.

— Это профессионально выработанная осанка, — сухо отвечаю. — Я так лучше думаю.

— Вы так лучше защищаетесь, — без паузы поправляет он. — Но можем пока притвориться, что это про мышечный корсет.

Он говорит спокойно, без улыбки. Но каждое слово попадает точно.

Я злюсь автоматически — на себя, на него, на этот кабинет, в котором некуда спрятаться. Даже книги на полках, кажется, подслушивают.

— Хорошо, — говорю я, — давайте тогда без прелюдий, раз вы не любите «со мной всё нормально». Как у нас тут принято начинать? «Здравствуйте, я выгорела, и мне 34»?

Он чуть наклоняет голову — не то amused, не то оценивает.

— Уже неплохо, — сухо замечает. — Самоирония — ваш любимый щит?

— Один из, — пожимаю плечами. — Работает лучше, чем истерики.

— До сих пор, — ровно уточняет он. — Вопрос, работает ли дальше.

Он чуть сдвигает перед собой светящийся лист — я понимаю, что это что-то вроде экрана или кристалла, только плоского.

— У меня есть диагностика вашего ядра, — продолжает он, не отводя от меня взгляда. — Но я хочу, чтобы сначала вы сами сформулировали, как вы себе объясняете своё состояние.

Я фыркаю.

— Выгорание, — отвечаю. — Хроническое, запущенное. Комбо из переработок, ответственности и отсутствия нормальных границ. Плюс… привычка быть полезной. Всегда. Везде.

— Так, — кивает он. — Это чужие слова или ваши?

Я на секунду теряюсь.

— В смысле?

— «Выгорание», «хроническое», «границы» — это язык психологических статей, — он чуть шевелит пальцами, будто перебирает чужие термины. — Я спрашиваю: если убрать этот словарь, как вы это чувствуете? Не «диагностируете», а чувствуете.

Я открываю рот. Закрываю.
Это неожиданно сложно.

— Пусто, — выдыхая, говорю наконец. — Как будто… я долго бежала, а потом финишная лента оказалась бетонной стеной. И я в неё вошла.

Я делаю жест руками, как будто ударяюсь.

— А потом встала и пошла дальше, как ни в чём не бывало. Только внутри ничего уже не двигается.

Он молчит, не перебивает.

— Ещё… — я сжимаю пальцы, — как будто я всё время играю роль «деловой, сильной, адекватной», а сама — не знаю, кто там под костюмом.

— И как давно вы это чувствуете? — спрашивает он.

— Год? — машинально отвечаю.

Потом поправляю себя.

— Ладно. Два. Три. Четыре.

Я сама слышу, как слетают маски.

— То есть вы четыре года понимали, что бежите в бетон, — уточняет он, — и продолжали ускоряться.

— Да, — пожимаю плечами. — На это платили, между прочим.

— Платили за бег или за разбивание головы? — ровно спрашивает он.

— За результат, — отрезаю.
Слово привычное, выученное.

Он чуть приподнимает бровь.

— То есть, если бы результатом было ваше полное разрушение — это всё равно считалось бы успехом?

Я раздражённо фыркаю:

— Нет, конечно. Я не стремилась умереть на рабочем месте.

— Но активно к этому шли, — спокойно добавляет он. — Системно, организованно и с хорошей дисциплиной.

Я вцепляюсь руками в подлокотники стула.

— Вы всегда так разговариваете? — спрашиваю. — Это ваш фирменный стиль — человеку плохо, а вы сверху припечатываете сарказмом?

— Это не сарказм, — он чуть склоняет голову. — Это описание процесса.

Он смотрит на светящийся лист.

— Вы очень дисциплинированы в самоуничтожении, Алина. Это одновременно ваш талант и ваша проблема.

Я смотрю на него, и внутри одновременно поднимается злость и… странное облегчение.
Потому что никто раньше так не формулировал.
Все говорили: «Ты сильная, ты держишься, ты справишься».

— Знаете, — в голос просачивается усталость, — это всё очень… красиво звучит. Ядро, уровни, дисциплина самоуничтожения.
— А по факту — обычная история: взяла на себя слишком много, начальство этим пользовалось, я слишком долго говорила «да». В какой-то момент всё рухнуло. Я хлопнула дверью. Точка.

Он смотрит внимательно:

— Вы действительно верите, что всё так просто?

— А вы хотите сделать из этого эпос? — огрызаюсь. — Историю избранной, которая сгорела, потому что у неё такое особое магическое ядро?

В его глазах мелькает короткая вспышка — то ли раздражения, то ли интереса.

— Я не хочу делать из вас ни жертву, ни избранную, — спокойно отвечает он. — Но я хочу, чтобы вы хотя бы перестали врать насчёт масштаба происходящего.

Он наклоняется чуть вперёд, сплетает пальцы на столе.

— То, что с вами произошло, — не «обычная история». Это системная, многолетняя утечка магии через все щели. И вы не просто «взяли на себя слишком много». Вы убедили себя, что ваше право существовать зависит от того, сколько вы выдержите.

Слова попадают как по учебнику — прямо в те места, куда диагност кристалла ткнул пальцем.

Я отвожу взгляд, смотрю на пол.
Там — ничего. Просто гладкий камень.

— У нас тут принято сразу вскрывать, да? — сдавленно шучу. — Без анестезии?

— Анестезию вы использовали сами последние годы, — сухо отвечает он. — Работой, контролем, заботой о других, цинизмом, кофе.
— Я здесь как раз затем, чтобы её снять.

Он слегка наклоняет голову, прищуривается:

— Как вы себя чувствуете, когда ничего не контролируете?

Я смеюсь.
Резко, коротко.

— Паника. — Честный ответ вырывается быстрее, чем я успеваю фильтровать. — Как будто… я исчезаю.

— Вот, — кивает он. — Поэтому вы так держались за работу. Она давала вам иллюзию контроля. Даже когда вы уже не чувствовали смысла, вы могли считать таблицы и давать отчёт.
— Это лучше, чем смотреть в пустоту.