Академия магии для выгоревших

Глава 12. Магия близости

Лаборатория «Геликон» — самая «сухая» из всех аудиторий Академии. Здесь нет уютных подушек и травяных запахов: стекло, камень, медь; тёмные столы с врезанными пультом-матрицами, решётчатые вытяжки, узкие окна под потолком. Вдоль стен — стойки с кристаллами-датчиками, над каждым тонко звенит закреплённая руна. На центральном столе — прозрачный колокол и пара «холодных» перчаток для работы с нестабильными полями.

Браслет сообщает коротко и без эмоций:

«18:10. Индивидуальная практика: “Эмоция ↔ поток”.
Ведущий: куратор Меррис.
Протокол безопасности: повышенный.»

«Повышенный» в переводе с академического — «если психанёшь, стол выдержит». Очень обнадёживающе.

Меррис уже здесь. Рукава закатаны до локтей, волосы перехвачены чёрной лентой, на столе — открыта длинная голографическая лента с параметрами. Он почти не двигается — как безветренная вода, в которую хочется бросить камешек и посмотреть круги.

— Верес, — кивает он на противоположный край стола. — Встаньте сюда. Сегодня — демонстрация и повторение. Вы — смотрите, не чините.

— Люблю, когда мне говорят «не чините», — не удерживаюсь. — Это звучит как «забудьте двадцать лет карьеры».

— Ровно так, — сухо подтверждает он. — А теперь — спорим.

— Мы уже? — приподнимаю бровь.

— Лучше сперва поссориться, — спокойно. — Потом работать. Иначе вы будете спорить с задачей, а не со мной.

— Прекрасно. Тогда начну: вы превращаете эмоции в рычаги. Это опасно. — Слова вылетают быстрее, чем я успеваю их пригладить. — Люди — не динамомашина.

— Согласен, — кивает. — Если «рычаг» ставить на чужом позвоночнике. Сегодня — на вашем. И только на «минималке».

Он поворачивается к колоколу, под которым ровным холодным светом мерцает хрупкая структура — тонкий, как инеевый узор, «сфероид»: учебный «манекен» для влияния полем.

— Смотрите, — говорит он. — Базовая частота манекена — вот.

Он кладёт ладони на ребро стола, не прикасаясь к куполу, и внутри колокола свет чуть курсирует: ровная синусоида на боковом кристалле лёгким звуком вступает в уши. Его голос не меняется, но я чувствую — он как будто вспоминает спокойствие. Тонкий, прозрачный «шёлк» проходит по структуре.

— Эмоция «спокойствие», — комментирует. — Не ваша. Моя.

Кривая на кристалле становится устойчивее, «шум» уходит.

— Теперь — раздражение, минимальное.

Я не успеваю подумать, как меняется пространство: будто воздух стал плотнее, как перед грозой. Внутри колокола свет уплотняется, ноты «звенят» жёстче, кривая на кристалле задирает «пики».

— Как видите, — ровно говорит он, — ничего катастрофического. Но амплитуда растёт. Резонанс ближе. — Он рубит раздражение, возвращая ровный фон. — А теперь — интерес.

Это едва уловимо: не тепло и не холод, внимание. Поток не «накачивается», а собирается — как луч фонарика. Манекен внутри колокола реагирует тончайшим «подсветом» краёв, словно близорукий наконец надел очки. Мне самой хочется податься ближе.

— И вы делаете из этого инструменты, — подвожу итог. — Мне страшно.

— Отлично, — кивает он. — Страх — тоже эмоция. — И уже мягче: — Я вас сюда позвал не для трюков. Для границ. Эмоция — не бензобак. Эмоция — настройка. Мы не вливаем. Мы даём смысл потоку.

— Разве смысл не задаёт задача? — парирую. — А не «что я чувствую».

— Если вы не чувствуете, — спокойно отвечает, — вы будете каждый раз «решать задачку» чужими допущениями. Это как подбирать код к сейфу вслепую. Можно, но долго и с большим количеством поломок.

Он отступает от стола и открывает ладонью соседнюю «дорожку» панели.

— Теперь — вы. Повторяю: ни капли силового потока. Только «смысл». Базовая эмоция — назовёте сами.

Я встаю напротив колокола, на безопасной дистанции. Горло сухо. Я знаю, что делать с «паттерном». Но «эмоция↔поток» — это как войти в воду без спасжилета. Браслет, как на зло, подмигивает:

«Пульс +12%. Допустимо.
Напоминание: “не брать”.»

— Базовая, — выдыхаю. — «Спокойно». — Само слово теплеет в груди, как знакомый камешек. — Тихо и не пусто.

Я поднимаю ладони — не к стеклу, в воздух, чтобы чувствовать пространство. Внутри колокола свет едва дрожит. Я не тяну. Я не учу. Я есть.

Манекен отвечает скромно: кромка «инейных» линий перестаёт сыпаться. На кристалле — едва заметное сглаживание «шума».

— Хорошо, — констатирует Меррис. — Теперь — «интерес». Но ваш, не мой. Чем вы сейчас искренне интересуетесь?

Я улыбаюсь — решительно не к месту:

— Как вы научились звучать ровно, даже когда злись.

— Это называется «профессиональная деформация», — отрезает он. — Итак?

Я поднимаю внимание на интерес. Не к объекту. К процессу. Как будто разворачиваю ушами микрофоны и ловлю неутомимое «почему, как это устроено». Внутри колокола свет отвечает тонкими «пульсами» вдоль рёбер. Кривая на датчике прибирает «хохолки» и выстраивается — как если бы линия выпрямилась спиной.

— Достаточно, — говорит он. — Возвращаемся к «спокойно».

Я «закрываю книгу». В груди — ровно. Страх отступает — остаётся рабочая ясность.

— И теперь — самое неприятное, — добавляет он без паузы. — Контроль.

— Прекрасно, — вздыхаю. — Мой любимый грех.

— Ваш любимый способ выживания, — поправляет. — Задача — заметить его и не подать в поле. То есть, почувствовать, назвать — и оставить при себе.

Я делаю вдох. И второй. С третьим слышу: шестерёнки — мои любимые, блестящие, точные — уже готовы крутиться. Палец мозгу тянется к кнопке «встроить каркас», и это… сладко. Хочется «сделать красиво». Стоит «мне» продвинуться на сантиметр — кривая на кристалле дергается, внутри колокола свет «звенит» стеклом. Манекен «сжимается», как человек, которому надели чужой пиджак.

— Назовите, — негромко Меррис.

— Контроль, — выдавливаю. — Хочу «выстроить».