Академия магии для выгоревших

Глава 14. Тайна исчезнувших выпускников

Утро не любит дыр в памяти. Оно безжалостно подсвечивает их, как солнечный луч — пыль. Я лежала с открытыми глазами и пыталась вспомнить имя мальчишки из Портика. Лицо — было. Кораблик — был. Голос — был. Имени не было. Как у книги без обложки.

Браслет мигнул заботливо:

«Сон: прерывистый.
Рекомендации: вода, тёплая прогулка, мягкие задачи.»

Мягкие — звучало как насмешка. В голове, у ключицы — тонкий холод «якоря», будто кто-то ночью приложил к коже монету из мартовского колодца. И лист с моей же рукой написанными «Вратами Снов» лежал в столе — я специально убрала его туда, не в тетрадь. Слова Мерриса гудели в висках: «Фиксация — зов. Не зови одна.»

Я закрыла стол и вышла в коридор.

Первый тревожный звоночек прозвенел там, где ничего страшного не бывает — в столовой. Наш привычный «слот» — два столика у окна, чайная грелка, корзинка с несъедобным печеньем. Лея торчала носом в кружку, Ивар раскладывал на подносе продукты строго по углам — у него хрупкое равновесие успокаивалось геометрией. Рейд делал вид, что не подслушивает чужие разговоры, хотя подслушивал всегда.

— Где Ума? — спросила Лея, как только я села.

— Думаю, у «Лечения», — машинально ответил Ивар. — После выезда часто задерживается там.

— Нет, — сказал Рейд и перестал ковырять печенье. — Её нет в расписании. Я проверил. — Он постучал по браслету. — Вчера была, сегодня — пусто. Как будто не учится.

— Перевод? — предположила Лея.

— Или отпуск? — Ивар всегда искал рациональное, пока оно не кончалось.

— Или — «не учится», — произнёс Рейд уже без шутки. — И никому ничего не сказали.

Мы переглянулись. Академия редко объясняла «куда делся человек». Иногда студенты уходили сами. Иногда — их «отправляли». Официальным словарём это называлось «индивидуальный маршрут восстановления». Неофициальным… никто не называл. Потому что никто не любил произносить «исчез».

— Эйн, — сказала я. — Надо спросить у Эйна.

Лея кивнула. Рейд нервно усмехнулся:

— Библиотекарь всё знает, но говорит только, когда сам посчитает нужным. Как хороший психолог и плохой бармен.

— Мы спросим аккуратно, — отрезал Ивар. — Без «дознаний».

У меня отвело плечо — «не геройствовать». Но и не делать вид, что пустоты нет, — тоже неправда.

Архив пах тем, чем должны пахнуть хорошие тайны: пылью, каменной прохладой и тонким светлым воском, которым натирают деревянные ящики. Огромный зал, ниши с полками, лестницы на колёсах. В глубине, за стойкой, как всегда, — Эйн. Белые волосы собраны в ленту, очки на кончике носа, на пальцах — те самые «инвентарные» перстни, которыми он открывал разделы, как ключами.

— Доброе утро, — сказал он так, будто мы пришли за чем-то очевидным. — Что ищете?

— Список «Н-2», — ответил Рейд не умничая. — И «индивидуальные маршруты восстановления» за последние полгода.

— Вежливо, — одобрил Эйн. — И всё же — зачем?

— Мы переживаем, — сказала я. — И не хотим сочинять сплетни там, где можно спросить у вас. Если нельзя — так и скажите.

Он посмотрел на меня поверх очков и сдвинул один перстень. Где-то в глубине тихо перекатился механизм, как ожил старый замок.

— Я не могу показывать персоналии, — сказал он без лишнего. — Но могу сказать: Ума находится не в Академии. Не по наказанию. Не по «отчислению». — Пауза. — Дальше — не моя компетенция.

— Это «Врата Снов»? — спросила Лея. Прямо, как хирург. Острие в цель.

Эйн не вздрогнул. Но на секунду опустил глаза. Потом снова надел на голос ровность:

— «Врата Снов» — это термин, который Академия не использует. — Синхронно с этим за его спиной щёлкнуло что-то ещё: в дальнем конце зала тяжелая кованая дверь «Архива выпусков и маршрутов» опустила решётку. До этого она была приоткрыта — как рот, готовый к слову. Теперь — сомкнулась.

— Нам показалось? — негромко спросил Рейд.

— Это регламент, — ответил Эйн слишком быстро. — Обновления доступа. Бывает.

Мы молчали. В большой тишине было слышно, как по верхним рядам бежит свет — невидимый глазу, но ощутимый телом, как сквозняк смысла. Эйн сбавил голос:

— Иногда, — сказал он, — полезно смотреть не туда, где закрывают, а туда, где ещё открыт проход. — Он чуть наклонился. — В фондах «Разрозненное». Там — то, что не успели подшить в дела.

— И это законно? — уточнил Ивар.

— Это — фонды, — ответил Эйн. — Они живут по своим законам. — И уже обычным тоном: — Лестница — третья слева. Верхний ярус. Я не видел вас.

Он снова стал безупречным служащим. Мы — посетителями, которым можно и нельзя. Браслеты сделали вид, что не поняли подтекста.

«Разрозненное» — невысказанный отстойник Академии: туда попадало всё, что было «неформат». Картонные коробки, клоки бумаг, записные книжки без корешков, свитки с надорванными печатями. Свет был мягким и упрямым, как у доброго окна. Запах — сухим, как больничное бельё, только без страха.

— Раздел «Личные тетради», — указала я на тонкую табличку. — «Не систематизировано». Прямо то, что надо.

— Это слово обычно предвещает беду, — буркнул Рейд, уже тянущийся к коробке. — Но кому я это говорю.

Мы работали молча: я разворачивала тетради, Лея фотографической памятью просматривала страницы коллажом, Ивар вытаскивал то, что выглядело «содержательно», Рейд — всё, что выглядело «скандально», потом сам же и отбрасывал.

Нужная тетрадь нашлась как на репетиции судьбы — не самой последней, но и не первой. Узкая, с мягкой тряпичной обложкой, уголок — подшит нитками, на форзаце — аккуратный растительный орнамент. Имя — «Эри». Без фамилии. Дата — пятилетней давности.

— Эри, — повторила Лея. — Я слышала это имя. Она была на курсе у Мары.

— Исчезла? — спросил Рейд.

— Перевелась, — формально сказал Ивар. — Так нам говорили.

Я раскрыла тетрадь.

Первые записи — обычные для выгоревших: «не могу спать», «плохо ем», «пахнет гарью в голове», «хочу в окно — не прыгаю, потому что мама». Потом — «Академия», «комната», «уроки», «Мара сказала "ты не обязана" — не верю, но записываю».