Академия магии для выгоревших

Глава 15. Конфликт с Кайденом

Дверь В-7 была не просто закрыта — прижата к косяку так, что дерево слегка «держало» воздух. Я постояла секунду, прислушалась к привычной тишине за дверью и постучала коротко.

— Войдите, — голос ровный, без «зайди, если…». Как всегда, когда у него уже есть решение.

В комнате пахло тёплым металлом и сухими травами. На краю стола — мой вчерашний кораблик из столовой; аккуратно расправленные нос и корма. Рядом — дневник Эри, перевязанный тонким шнуром, как рану, которую пока не трогают. Меррис стоял у окна, спина прямая, ладони на подоконнике. Линия его плеч — та самая горизонталь по воде: штиль, за которым бывает шторм.

— Насчёт «Врат Снов» и «якоря», — начала я, не теряя времени. — Я…

— Вы прекращаете это, — сказал он.

Я даже не сразу поняла, что именно он сказал. Как в детстве, когда взрослые начинают говорить слишком рано, и мозгу нужно догнать смысл.

— Повторите, — попросила.

Он повернулся. Взгляд — прозрачный, твёрдый.

— Вы прекращаете это, — повторил. — Никаких самодеятельных поисков. Никаких «разрозненных» без меня. Никаких «лестниц вниз» — ни в реальности, ни во сне. Архив — закрыт. Протокол — закрыт. Тема — закрыта.

Внутри что-то щёлкнуло — не обиду, даже не злость. Узнанность. Тот тон, в котором мне десятки лет говорили: «дедлайн к пятнице», «мы уже решили», «ты справишься потом». Контроль как спасение. Контроль как жест, которым закрывают рот.

— С какой стати? — спросила очень ровно. — Потому что вам так спокойнее?

— Потому что вам — безопаснее, — парировал он. — И не только вам. Вы тянете на себя внимание систем. Вчера «якорь» был поверхностным. Следующий может быть глубже. — Он постучал пальцем по дневнику. — Эри подумала, что успеет. Не успела.

— Она не «подумала», — резко возразила я. — Она звала. А вы… — мне пришлось сделать вдох, чтобы не сорваться на крик, — вы это знали. Пять лет назад, Кайден. Вы знали, что кого-то тянет вниз, что «бумага — зов», что «архив» закрывают не кодексом, а решёткой. И молчали. Сколько таких «Эри»?

Он не отступил ни на шаг. И не наступил. Стоял ровно на своём месте, как якорь — там, где должен.

— Вы путаете «знать» и «подозревать», — ответил он холодно. — В тот год я был младшим куратором. В моём распоряжении была тетрадь и живая девушка, которая не считала нужным звать, когда слышит зов. — Он коротко сжал губы. — Теперь у меня — вы. И я делаю то, что должен: держу границы.

— Держите свои границы, — рванулась я. — Моими вы уже науправлялись. Прекратить? Закрыть? Протокол? Вы слышите себя? Это даже не забота. Это соучастие. — Я указала на решётку несуществующего «Архива», на дневник, на кораблик на краю стола — на всё разом. — Система жрёт людей, пока «наставники» гладко объясняют, что «так безопаснее».

Молчание развернулось между нами плотным полотном. Он медленно разжал руки — так, словно сдерживал не меня, себя.

— Ещё раз, — произнёс тихо. — Я не «система». Я — ваш куратор. И моя задача — вы привели себя в целости до момента, когда вы сами… — он поискал слово, — выберете, что делать с тем, что слышите. Не завтра. Не сегодня. А когда можете.

— Не надо про «когда можете», — срезала. — Я всю жизнь «могла». И это меня и сожгло. — Я сделала шаг, ровно один, вперёд. Пространство между нами стало близким, как в «Геликоне», когда мы слышали резонанс. — Вы говорите «не идите», потому что боитесь за меня? Или потому что боитесь за себя? Что я пойду туда, где вы тоже стояли. И где вы — не вытянули.

Он выдержал мой взгляд. В нём что-то дрогнуло — не вина, не злость. Память. Он кивнул — еле заметно:

— Я стоял. И не вытянул. — Сказано было без пафоса, как «за окном дождь». — Это не делает меня «соучастником». Это делает меня человеком, который знает, чем это заканчивается. — Он убрал с края стола мою бумажную лодочку — одну, единственную защиту от пафоса — и поставил её точно по центру. — Вы думаете, я хочу вас унизить запретом. Нет. — Его голос стал низким, почти басом. — Я хочу, чтобы у вас был шанс выбрать. Не «срыв в лестницу». Выбор.

— А если мой выбор — идти? — спросила. — Не одна. С вами. С командой. Под протокол. — Я почти не верила, что он согласится, но мне нужно было это сказать.

— Тогда это будет не сегодня, — отрезал он. — Не под давлением, не из злости. И не потому, что «архив закрыли, а мы им покажем». — Пауза. — И уж точно не потому, что вы хотите доказать мне, что я — «пособник».

Я почувствовала, как во мне взвинчивается старая, бешеная пружина: докажи. Сделай, чтобы он увидел. Сделай, чтобы он понял. Сделай — во что бы то ни стало.

— Вы слышите, да? — тихо спросил он — и это «тихо» было страшнее любого крика. — Это она. Пружина. Ваш «контроль». Он сейчас не про город, не про людей. Он про меня. Вы хотите меня «победить», Алина. Не систему. — Он сделал шаг — тот самый минимальный, который, казалось, врезан в пол. И воздух между нами загустел — как перед грозой. — Не делайте этого. Не используйте меня как повод.

— Я использую себя как повод, — выплюнула. — Потому что если я не пойду — я снова стану функцией. Вашей. Академии. «Не ходить». «Не смотреть». «Не спрашивать». — Слова сами начали срываться на стaccато. — Не жить.

— Вы уже живёте, — сказал он мышечно. — Перестаньте измерять «жизнь» количеством сражений в подвалах. — И добавил, очень тихо, почти сухо: — И перестаньте приносить свою голову на блюде, чтобы вам сказали «ты смелая».

Мы стояли нелепо близко — так, как люди стоят, когда вот-вот коснутся и делают вид, что им всё равно. Внутри камешек сначала раскалился — потом вдруг остыл: не «сдался», а упрямо обвёл вокруг себя границу. Я сдержала порыв бросить в него чем-нибудь больным. Он — сдержал порыв коснуться. В лаборатории это называется «сохранить контур».