Академия магии для выгоревших

Глава 22. Цена восстановления

Первые минуты после вспышки коллективного пробуждения были такими громкими, что я просто не успела услышать собственное тело.

Гул голосов, кристаллы, срывающиеся на визг, Барьер, который перестраивался прямо над нашими головами, — всё это накрывало, как шум метро в час пик.

Ко мне подходили — спрашивали, благодарили, что-то говорили, пытались шутить. Лея обняла так, что хрустнули рёбра; Рейд что-то нёс про «надо срочно оформить профсоюз выгоревших магов»; Максим молча держал меня за локоть, не отпуская.

Я кивала, улыбалась, даже пару раз что-то отвечала.

Слова из меня выходили, как по инерции. А вот «я» — уже нет.

Камешек под грудиной, который столько времени был эталоном моей «собранности», вёл себя странно: он был не горячим и не холодным. Скорее… отсутствующим. Как зуб, который только что вырвали, и мозг по привычке всё ещё пытается его нащупать.

Я впервые за долгое время не чувствовала Барьер.

Совсем.

Как будто кто-то выключил звук.

— Али, — Лея тронула меня за плечо, — ты как? У тебя лицо… как у меня после трёх суток без кофе и с дедлайном.

Я попыталась пошутить:

— Не переживай, кофе хотя бы можно налить…

Голос сбился. Звук стал чужим, глухим.

Я опёрлась о край каменного круга — и только тогда поняла, что пальцы не слушаются. Ладонь скользнула, ногти царапнули камень.

— Эй, — Максим тут же оказался рядом, обхватив меня за талию. — Сядь.

— Всё нормально, — рефлекторно отмахнулась. — Я просто…

В этот момент мир повернулся набок.

Не красиво — не «закружилась голова», а именно повернулся: потолок съехал в сторону, стены ушли, пол рванулся вверх.

В уши ударил глухой звон — тот самый, как в офисе, когда срываешься в истеричный смех посреди планёрки, и вдруг понимаешь, что не слышишь ни слова.

Я увидела только обрывки:

— Лицо Мары, резко побледневшее.
— Руки Ивара, перехватывающие меня под плечи.
— Чьи-то сжатые губы: «Я же говорила, цена будет».

А потом — тьма.

Не глубокая, не вечная. Скорее — как когда тебя резко выключают из общей конференции: «сеанс завершён».

Сознание вернулось рывком — в тело, которое мне больше не принадлежит.

Сначала — воздух. Сухой, насыщенный чем-то травяным и едва уловимым металлическим. Потом — ощущение поверхности под спиной: жёсткая, но не холодная, гладкая.

Я открыла глаза.

Надо мной — не купол Барьера, не белый потолок блока. Узкий круг каменного свода, исчерченного рунами. Символы, которые я раньше видела лишь мельком в старых книгах, теперь висели над мной почти физически: глубокие, старые, как шрамы.

По краю зрения — слабое свечение линий. Я лежала в центре круга — защитного, явно древнего. Внутри — воздух был плотным, как одеяло. Вне круга — всё казалось размазанным.

Повернуть голову оказалось сложнее, чем вести заседание с сорока слайдами и хронической бессонницей.

— Не надо, — знакомый голос прозвучал совсем рядом.

Тёплая ладонь легла мне на лоб — проверяюще, но осторожно.

— Ты здесь, — сказал он.

Я с трудом сфокусировала взгляд.

Кайден.

Он сидел на полу рядом с кругом, опёршись спиной о колонну, будто сам держался за этот камень, чтобы не упасть. Мантия куда-то исчезла — осталась простая тёмная рубашка, расстёгнутая у горла. Руки — голые, с застывшим в прожилках светом магии.

Лицо…

Я, кажется, никогда не видела его таким. Без масок. Без привычной ироничной строгости. Только усталость, страх и что-то ещё, от чего в груди сжалось: слишком личное.

— Что… — язык едва шевелился, слова выходили шершавыми. — Что случилось?

— Ты решила сыграть коллективный концерт на собственном ядре, — сухо ответил он. — Тело обиделось.

Я поморщилась:

— Нормальные люди… говорят «ты потеряла сознание».

— Нормальных людей в этом зале сегодня не было, — отозвался он.

Я попыталась шевельнуть рукой — пальцы дрогнули, как после долгой заморозки. Посмотрела вниз.

Я лежала на полу, на каменной плите, в центре круга, выложенного из светлого камня чуть другого оттенка. Вокруг — чернильные линии рун, какие-то знаки, тонкие, как почерк Эри. На границе круга — слабое свечение, будто кто-то наложил тонкий слой стекла.

— Где… все? — спросила, ловя обрывки ощущений.

— Живы, — ответил он. — Заняты тем, что переосмысливают свою жизнь и Барьер. Кто-то в Лечебном, кто-то в общежитиях, кто-то на совещаниях… — он скривился, — а Совет застрял между желанием тебя изолировать и необходимостью признать, что без тебя они уже ничего не сделают.

— Прекрасно, — пробормотала. — Значит, у меня всё ещё есть карьерные перспективы.

Он хрипло усмехнулся.

— Твои карьерные перспективы уже давно сделали пару кругов по аду, — сказал. — Сейчас вопрос в другом.

Он впился в меня взглядом — внимательным, почти болезненным.

— Как ты? — спросил. На этот раз — по-настоящему. Не как формальный вопрос.

Я прислушалась.

Тело было… странным. Руки и ноги — как чужие, тяжёлые. В груди — пустота, но не та, к которой я привыкла в выгорании. Другая: форменная. Как если бы из меня вырезали кусок, а края аккуратно запаяли.

— Плохо, — честно. — Как после годового дедлайна без отпуска. И…

Я замолчала.

Потому что наконец поймала главное: я по-прежнему не слышала Барьер. Совсем. Ни шороха, ни фона, ни привычного «гудения за стеной».

Но при этом отчётливо слышала людей.

Не мысли — ощущение: за пределами круга сотни маленьких камней, которые за день выросли в тех местах, где раньше были дыры. Их усталость, их облегчение, их страх — всё это было как карта, расстеленная вокруг меня.

А вот к Барьеру — ни одной нити.

— Я… не слышу купола, — сказала, хрипнув.

Он кивнул.

— Я знаю, — тихо.

— Что это значит? — выдавила. Вопрос был не академическим.