Академия магии и два наставника

Глава 28. Первые шаги в Забвение

Рассвет у Старого Причала был не розовым и золотым, а грязно-серым, как вода в застойной луже. Воздух висел тяжёлой, влажной пеленой, пропитанной запахом гниющих водорослей и тины. Сами причальные сваи, некогда могучие стволы дуба, теперь походили на чёрные, обглоданные временем кости, торчащие из жидкой грязи. Среди них, словно тени былых кораблей, лежали на боку или почти полностью ушли в топь остовы лодок.

Мара ждала их не одна. Рядом с ней, молчаливый и неподвижный, как ещё одна колонна рухнувшего причала, стоял высокий, сухощавый мужчина в плаще из непромокаемой кожи. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном, но Лиана почувствовала на себе тяжёлый, оценивающий взгляд. В руках он держал длинный шест с металлическим наконечником.

«Мой племянник, Кейн, — скрипуче представила Мара, не глядя на мужчину. — Он проведёт вас до Чёрной воды. Я со своей старой спиной дальше мшистых предгорий не хожу. Он знает Тропу». Кейн молча кивнул.

Лодка, ожидавшая их, была не похожа на городские судёнышки. Это была плоскодонная, выдолбленная из цельного ствола чёрного дерева пирога, длинная и узкая, способная скользить по самой мелкой воде. На дне её лежали свёртки, два весла и странный предмет, похожий на медный чайник с длинным носиком.

«Садитесь. Тихо. Не раскачивайтесь», — впервые заговорил Кейн. Его голос был низким, глухим, будто доносился из-под земли.

Путешествие началось в полной тишине, нарушаемой лишь мягким плеском весла Кейна и скрипом уключин. Они миновали последние признаки цивилизации — полуразрушенную хижину рыбака, ржавые сети, висящие на шестах, — и Топь приняла их в свои объятия.

Сначала это ещё напоминало просто заболоченную речную пойму. Высокие жёлтые камыши шуршали по бортам, изредка мелькали стволы кривых ольх. Но постепенно мир изменился. Вода стала тёмной, почти чёрной, и неподвижной, как масло. Деревья приобрели причудливые, корявые формы, их ветви обвивали толстые лианы, покрытые липкой слизью. Воздух наполнился густым, сладковато-гнилостным запахом цветущей плотоядной кувшинки.

А потом начались миражи.

Сперва Лиане показалось, что она видит среди деревьев силуэт отца — его прямую спину, знакомый плащ. Сердце ёкнуло. Она обернулась, но там была лишь груда покрытых мхом камней, отдалённо напоминавшая человеческую фигуру.

«Не смотри по сторонам, — не оборачиваясь, сказал Кейн. — Смотри на воду перед лодкой. Или на спину впереди сидящего. Болото показывает то, что ты хочешь видеть, или то, чего боишься. Это не настоящие воспоминания. Это… эхо. Отражения в грязной воде».

Элиас, сидевший впереди, напрягся. «Я… слышу музыку. Свадебную музыку из Красного Квартала».

«Заткни уши мхом, если надо, — безжалостно ответил Кейн. — Или вспомни самую противную песню, какую знаешь, и пой её про себя».

Тропа, по которой они двигались, была не тропой в привычном смысле. Это была цепь едва заметных примет: особый изгиб дерева, камень определённого цвета, торчащий из воды, пятно рыжего мха на стволе. Кейн вёл лодку с невероятной уверенностью, его шест то и дело погружался в тёмную воду, проверяя дно.

Через несколько часов плавания туман сгустился. Он был не белым, а зеленовато-серым, и в нём плавали мерцающие, как светлячки, споры ядовитых грибов. Видимость упала до нескольких метров. Звуки исказились — плеск воды казался шёпотом, крик далёкой птицы — человеческим стоном.

Именно тогда Лиана почувствовала первое настоящее наваждение. Ей внезапно, с невероятной ясностью, вспомнился день, когда умерла её мать. Не общая печаль, а конкретные, вытесненные детали: холод рук, запах лечебных трав и воска, узор трещин на потолке её комнаты, который она разглядывала, чтобы не плакать. Горе нахлынуло свежее, острое, как будто это случилось вчера. Она сглотнула ком в горле, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Это было не «эхо», это было вырванное из глубин памяти и брошенное ей в лицо.

«Оно копается в самом важном, — прошептала она, больше для себя. — В том, что больно трогать».

Кристалл на её груди внезапно дрогнул. Не физически, а… вибрацией в самой её душе. Холод от него стал иным — не просто ледяным, а ясным, острым, как лезвие. Он словно прорезал пелену навязчивого воспоминания, вернув Лиану в текущий момент — к запаху тины, к спине Элиаса, к немому Кейну на корме. Горе отступило, оставив после себя пустоту и лёгкую тошноту, но она снова могла мыслить.

Она встретилась взглядом с Элиасом. Он был бледен, на лбу выступил пот. Он тоже что-то видел или слышал.

«Держись, — тихо сказала она. — Это не настоящее. Это просто болото».

Кейн, услышав её слова, на мгновение обернулся. Его взгляд из-под капюшона скользнул по ней, задержался на месте, где под одеждой лежал свёрток, и снова уставился в туман. Он ничего не сказал, но Лиане показалось, что его плечи немного расслабились.

Лодка плыла дальше, медленно, неотвратимо. Туман начал рассеиваться, сменившись мелким, противным дождём. Пейзаж стал ещё более негостеприимным. Появились первые зыбучие трясины — участки воды, покрытые обманчиво яркой зеленью, под которой скрывалась бездонная жижа. Кейн обходил их за версту, его шест работал без остановки.

Они проплывали мимо островка, на котором стоял одинокий, мёртвый дуб. На его ветвях, как жуткие плоды, висели десятки маленьких, грубо сшитых кукол из мха и палок. Глаза им были выложены чёрными камешками.

«Место старого жертвоприношения, — коротко пояснил Кейн, впервые проявив инициативу в разговоре. — Не смотри на них долго».

Когда солнце (его свет едва пробивался сквозь пелену облаков и испарений) начало клониться к западу, Кейн направил лодку к относительно высокому, поросшему жёстким багульником берегу.

«Ночью идти нельзя, — заявил он. — Здесь ночуем. Остров твёрдый. Разводить огонь можно, но только маленький и из сухого корня драконьего дерева. Дым от него отгоняет… ползучих тварей».

Пока Кейн с невероятной ловкостью разводил почти бездымный огонь, Элиас и Лиана разложили свои скудные припасы. Было холодно и сыро. Даже у огня холод, казалось, исходил не от воздуха, а из самой земли.