Академия Нави. Яга на подмену.

Глава 2: Люк в никуда

Последнее, что Вера ощутила в мире Яви — это резкий, неприятный толчок в ребра. Не о край люка, нет. Словно кто-то невидимый и нетерпеливый подтолкнул её в спину, помогая сделать этот роковой шаг. Её крик, короткий и обрывистый, не успел даже как следует оформиться, прежде чем был проглочен не ртом шахты, а чем-то совершенно иным.

Падение.

Но не то свободное, стремительное падение в пропасть, от которого сводит живот. Это было парение. Медленное, невесомое вращение в густой, сияющей пустоте.

Туман, — успела подумать она, цепляясь за последние крохи логики. — Но он… искрится.

Искры были не электрическими. Они напоминали перламутровую пыльцу, споры светящихся грибов, микроскопические осколки разбитых радуг. Они облепляли её куртку, цеплялись за ресницы, мерцали тихим, гипнотическим светом. Воздух (если это был воздух) не двигался. Он был плотным, как желе, и при этом совершенно невесомым. В нём не было запаха канализации. Не было вообще никаких привычных запахов мегаполиса — бензина, пыли, пищи из соседних окон. Он был… чистым. Чистым и пустым, как стекло после дождя, но с привкусом чего-то древнего. Сырой глины, распаренного дерева, лесной прохлады после грозы.

И тишина. Не та глухая тишина, когда затыкаешь уши. А живая, напряжённая тишина огромного пространства, в котором звук просто не рождался. В ушах стоял не звон, а некое давление, будто её опустили на большую глубину.

Вера зажмурилась, инстинктивно втянув голову в плечи, ожидая удара. Удара о воду, о бетон, о решётки. Удара, который так и не приходил. Она медленно, боясь сдвинуть что-то в этом хрупком равновесии, открыла глаза.

И мир вокруг плыл.

Она не летела вниз по трубе. Она парила в центре колодца из переливающегося света. Стены этого колодца не были из бетона или кирпича. Они напоминали то ли застывшее дерево с бегущими по нему золотыми прожилками, то ли гигантские кристаллы, внутри которых танцевали тени. Тени принимали знакомые очертания и тут же рассыпались: мелькали силуэты деревьев, пробегали звери неведомых пород, на мгновение возникали и таяли очертания лиц — смеющихся, плачущих, поющих. Словно она провалилась сквозь киноплёнку всех снов, которые когда-либо снились человечеству.

Паника, острая и жгучая, схватила её за горло. Она задвигалась, забилась в этой вязкой субстанции, пытаясь плыть, оттолкнуться от ничего. Движения были медленными, тягучими, как во сне.

«Это сон, — отчаянно убеждала себя Вера. — Кофе был несвежий. Или в „Дошираке“ что-то было. Галлюцинация. Сейчас ударюсь и проснусь в больнице».

Но ощущения были слишком яркими, слишком… физическими. Текстура куртки на ощупь, холодок у висков, учащённое, гулкое биение сердца в груди. Это не походило на сон.

Вдруг сияющий туннель начал сужаться. Переливы света стали быстрее, тени — резче. Она почувствовала лёгкое ускорение. Теперь её действительно понесло вниз, но всё так же плавно, словно на парашюте, который вот-вот раскроется.

И он раскрылся.

Стены растаяли, растворились в сверкающем вихре. Вера выпала из света в… темноту. Но не городскую ночь. Это была густая, бархатная, живая темнота. Она мягко, без единого звука, приземлилась на что-то упругое и прохладное.

Тишина взорвалась.

Сначала она услышала шум. Не городской гул, а единый, мощный, многоголосый гул жизни. Шелест. Не шелест листвы под ветром, а шелест миллионов листьев, говорящих друг с другом на неведомом языке. Глухие, размеренные толчки где-то далеко в земле, будто по ней ступали великаны. Звенящий пересвист ночных птиц (если это были птицы), от которого по коже бежали мурашки.

Вера лежала на спине, не в силах пошевелиться, уставившись вверх. Над ней было небо. Но не небо Москвы, залитое оранжевым светом фонарей. Здесь висели две луны. Одна — большая, опаловая, испещренная тёмными прожилками, как глаз слепого гиганта. Вторая — меньше, с фиолетовым отливом, окружённая роем искрящихся, словно живых, звёзд. Они не светили в привычном понимании. Они источали свет. Он струился, как молоко, окрашивая всё вокруг в сюрреалистичные, невозможные цвета.

Она медленно, со скрипом в суставах, подняла голову. И увидела, где лежит.

Это был мох. Но мох бирюзового цвета, мягкий и глубокий, как матрас. Он покрывал землю вокруг, сливаясь с подножиями… деревьев.

Вера села. И забыла, как дышать.

Деревья стояли вокруг неё тихой, древней стражей. Их стволы были не коричневыми, а цвета тёмного серебра и старой бронзы. Кора не была шершавой — она переливалась, как кожа мифических зверей, и на ней проступали сложные узоры. Узоры, до жути напоминавшие что-то знакомое… карты кровеносной системы? Схемы нервных сплетений? Спирали ДНК? Листья на невероятной высоте были не зелёными. Они переливались всеми оттенками меди, тёмного янтаря и ржавого золота, и с каждого листа струился собственный, едва уловимый свет.

Один из стволов, самый близкий, шевельнулся. Не от ветра. Медленно, как просыпающееся существо, повернулся к ней. В узорах коры сместились тени, сложившись на мгновение в нечто, похожее на огромный, внимательный, видящий глаз.

И лес вздохнул.

Шёпот, который она приняла за шелест, обрёл форму. Обрывки слов, фраз, наполовину забытых мелодий просочились прямо в сознание, минуя уши.

…заблудилась…
…явинка… пахнет страхом и аспирином…
…как попала? Портал… неужели снова?..
…смотрите, смотрите, живая…

Это не был голос. Это был хор. Тысячи голосов, от писка букашки до гула древнего камня, сплетённые воедино.

Паника, с которой Вера боролась всё это время, наконец вырвалась наружу. Она вскрикнула — коротко, беззвучно — и вскочила на ноги. Ноги подкосились, мох скользил под подошвами. Она оттолкнулась от него и побежала. Куда? Не имело значения. Прочь. Прочь от этих видящих деревьев, прочь от шёпота в голове, прочь от двух лун, наблюдавших за ней с невозмутимым, леденящим душу любопытством.