Академия Нави. Яга на подмену.

Глава 4: Цена прохода

Влажный голос в голове звучал не как насильственное вторжение, а как эхо её собственных мыслей, подхваченное и окрашенное чужой тоской. От этого было ещё страшнее.

— Всё в этом мире имеет цену, — повторила Вера, и её собственный голос, земной и хриплый, казался чужеродным на этом фоне. — Я начинаю понимать. Дерево… там, в лесу… просило память.

Болотница кивнула, и вплетённые в её волосы цветы тихо зазвенели, будто стеклянные.
Дерево старое и жадное. Оно взяло бы всё — свет, вкус, чувство. Оставило бы только пустую скорлупу факта. Я… милосерднее.

Она повернулась к Вере всем телом. Под лохмотьями угадывались очертания, более призрачные, чем реальные. Казалось, если присмотреться, можно разглядеть сквозь неё медленное вращение тёмной воды.
Мне нужно теплое воспоминание. Не самое важное. Не самое страшное. Просто… согревающее. То, что ты носишь в себе, как маленькое солнышко. Я так давно не чувствовала тепла.

Вера сжала кулаки в карманах куртки. Тёплое воспоминание. У неё их было не так уж много за последние годы. Рабочие будни выжигали их, как кислотой. Но в глубине, в самом защищённом сундуке детства…

— Зачем оно вам? — спросила она, не отпуская взгляда пустых глаз Болотницы. В аптеке она научилась задавать вопросы, даже когда боишься. Особенно когда боишься.

Существо на берегу тихо рассмеялось, и это звучало как плеск воды в заброшенном колодце.
Зачем? Я питаюсь им. Как вы — хлебом или… этими вашими яркими пилюлями. Ваше тепло на мгновение согреет мою вечную стужу. Осветит мою тьму. Станет частью меня. А ты… ты почти ничего не потеряешь. Просто оно потускнеет. Станет сном о сне.

Обещание «почти ничего не потеряешь» звучало зловеще. Но что было альтернативой? Бродить по лесу, пока не станешь мхом? Или пытаться в одиночку пересечь это гипнотически вращающееся болото?

— Как это… работает? — Вера сделала шаг ближе. Под ногой чавкнула влажная земля.

Дай мне свою руку. И подумай о нём. О воспоминании. Я возьму только отблеск. Самый яркий миг.

Вера медленно вынула руку из кармана. Она дрожала. Она посмотрела на свою ладонь — обычную, с маленькой царапиной от коробки с бинтами, полученной вчера. Ладонь, которая держала миллионы таблеток, но ни разу — руку существа из кошмара.

Болотница протянула свою. Её пальцы были длинными, холодными и влажными, как речная галька на рассвете. Прикосновение вызвало мурашки по всей спине. Оно было не болезненным, а… высасывающим. Как будто тепло тут же начало утекать из её кожи.

— Думай, — прошептала Болотница уже вслух, и её дыхание пахло тиной и увядшими лилиями.

Вера зажмурилась. Отблеск. Самое яркое. Что было по-настоящему тёплым? Не из последних лет. Глубже.

И оно всплыло. Само. Как будто её разум, пытаясь защитить главное, выставило вперёд самое простое, самое невинное.

Лето. Дача у бабушки. Ей семь лет. Жара, от которой дрожит воздух над грядками. Она в любимом синем платьице в горошек, уже испачканном землёй. Скрип калитки. Бабушка возвращается из посёлка, в руках у неё тряпичная сумка, а из неё выглядывает картонная упаковка. «Мороженое!» — кричит бабушка, и её глаза смеются. Не «Пломбир» из супермаркета, а то самое, советское, в бело-голубом картонном стаканчике с круглой картонной крышечкой. Они садятся на ступеньки крыльца. Бабушка деревянной лопаточкой аккуратно снимает верхний слой и отдаёт его Вере — он самый сладкий. Холодное, ванильное, кремовое. Оно тает на языке быстрее, чем его можно есть. Липкие капли на пальцах. Бабушка обнимает её за плечи, и пахнет яблоками и солнцем. Полная, безоговорочная, простая радость. Ощущение, что весь мир — это вот эти ступеньки, это тающее мороженое и эти крепкие, любящие руки.

Она удерживала этот образ изо всех сил. Видела каждую деталь. Чувствовала каждый вкус.

И вдруг… что-то щёлкнуло. Тихо, внутри черепа. Как будто кто-то нажал кнопку «вырезать».

Воспоминание не исчезло. Оно… обесцветилось. Стало плоским. Как старая фотография, выгоревшая на солнце. Она всё ещё помнила факты: дача, бабушка, мороженое. Но исчезло главное. Исчез вкус на языке. Исчезло то самое чувство сладкого, липкого восторга. Исчезло тепло бабушкиных рук. Осталась только констатация: «Да, было такое». Без эмоций. Без жизни. Пустота.

Вера ахнула и рванула руку назад, как от ожога. По её щекам текли слёзы, но она даже не сразу поняла, почему. Казалось, плакало её тело, помнящее потерю, которую разум ещё не осознал.

Болотница медленно поднесла свою руку к лицу. Сквозь полупрозрачную кожу на ладони заиграл свет — золотистый, тёплый, живой. Существо прикрыло глаза и вдохнуло, и на его лице впервые появилось выражение, отдалённо напоминающее блаженство. На миг её черты стали чёткими, почти красивыми, а в глазах вспыхнул отблеск того самого летнего солнца.

Спасибо, — её голос в голове Веры звучал теперь чуть громче, насыщеннее. — Оно… сладкое. И очень чистое. Так давно…

Потом свет под кожей погас. Лицо Болотницы снова стало печальным и пустым, но в глубине глаз ещё тлела искорка чужого счастья.

Вера стояла, обхватив себя руками, пытаясь согреться. Внутри была дыра. Небольшая, но очень конкретная. Как будто у неё вырезали кусочек души скальпелем. Она чувствовала потерю физически — лёгкую тошноту, головокружение.

— Вы… вы взяли больше, чем отблеск, — прошептала она, и в голосе дрожали обида и предательство.

Болотница покачала головой.
Нет. Я взяла именно отблеск. Но то, что осталось у тебя… без него меркнет. Это закон. Теперь слушай.

Она повернулась и указала длинным пальцем вдоль края болота.
Иди по этой тропе. Не своди глаз с Камня. Не слушай голоса из трясины. Они будут звать, обещать, угрожать. Они лгут. Иди, пока не упрёшься в сухую землю. Там будет тропа, выложенная белыми камнями. Она приведёт тебя к Приёмному Камню. Скажи ему… что тебя прислала Болотница с Озера Зеркальной Тоски. И что ты заплатила за дорогу.