Академия Нави. Яга на подмену.

Глава 9: Красавец и насмешка

Расписание, полученное от Совича (который, как оказалось, был неофициальным старостой и имел копию всего и вся), напоминало бред сумасшедшего. Помимо лекций Ежки, Топейника и Банника, были «Гримуарный этикет и основы пограничной дипломатии», «Топография Не-Мест: Пустоши и Тенистые Тропы», «Кулинарная магия для начинающих стражей: от каши-забудухи до пряников-убегунов».

Вера слонялась по лабиринту коридоров «Сторожевой Заставы», пытаясь найти кабинет «Гримуарного этикета». Карта, нацарапанная Совичем на обороте меню столовой, была точной, но совершенно не учитывала тот факт, что здание иногда… шевелилось. Дверь, которая минуту назад вела в кладовку с вениками, вдруг оказывалась входом на винтовую лестницу, уходящую вниз, в темноту, откуда пахло сырой глиной и чьим-то сном. Лестница, по которой она только что поднялась, внезапно заканчивалась тупиком с фреской, изображавшей плачущего дракона. Архитектура Нави явно не подчинялась евклидовой геометрии.

Выручил её, как ни странно, запах. Сквозь щель под одной из неприметных дверей просачивался знакомый, почти родной аромат — чернил, старой бумаги и чего-то пыльного. Это должен был быть кабинет. Она толкнула дверь.

И попала в водоворот.

Не метафорический. Буквальный. В узком каменном коридоре, куда вывела дверь, двигалась плотная группа студентов. Они не шли — они плыли, плавно и бесшумно, заполняя собой всё пространство. И они были… другими.

Если студенты её факультета пахли лесом, сыростью и дымом, то эти — ночью. Холодной, звёздной, бездонной. Их одежда была тёмных, глубоких оттенков: индиго, цвета грозового облака, чернильно-чёрного. Ткани струились, как туман, и на них мерцали вышитые серебром и жемчугом узоры — созвездия, фазы луны, глаза сов. Они почти не разговаривали, общаясь взглядами, лёгкими кивками, едва уловимыми жестами. Их аура была плотной, самодостаточной и отстранённой.

Это были студенты факультета Ночных Стражей и Светил. Элита Академии. Те, кто управляли снами, сторожили покой миров в тёмное время, читали судьбы по звёздам и, по слухам, были ближе всех к самому Кощею.

И они преградили ей путь. Вера замерла, прижавшись к холодной стене, пытаясь стать незаметной. Но было поздно. Её заметили.

Центром этой тёмной звезды был он.

Он шёл чуть впереди других, не как лидер, а как естественный центр притяжения. Высокий, с осанкой, в которой угадывалась многовековая привычка смотреть свысока — не из гордыни, а просто потому, что всё остальное находилось внизу. Его лицо… Вера, увидев его, на мгновение забыла, как дышать. Это была красота ледяной скалы, освещённой луной: резкая, безупречная и смертельно холодная. Резкие скулы, тёмные, идеальные брови, губы, сложенные в лёгкую, безразличную складку. Волосы, цвета воронова крыла с серебристым отливом, были собраны у затылка. Но главное — глаза. Они были цвета лунного света на лезвии — серебристо-стальные, почти бесцветные, и в них не было ни капли тепла или интереса к происходящему вокруг.

Его взгляд скользнул по Вере. Задержался на её обычной, потрёпанной куртке, на простых джинсах, на лице, на котором ещё не сошли следы вчерашнего потрясения и сегодняшнего страха. В его глазах что-то промелькнуло. Не любопытство. Скорее… лёгкое, брезгливое удивление, как при виде странного насекомого, заползшего не туда.

Он не остановился. Но его голос, низкий, бархатный и леденяще спокойный, разрезал тишину коридора, обращаясь не к ней, а к своим спутникам:

— Смотрите, Явинка. Заблудилась среди теней. Надеюсь, у неё хороший иммунитет…

Он сделал маленькую, театральную паузу, давая свите оценить его остроумие.

— …к тоске по дому.

Его слова не прозвучали громко, но они отозвались в каменных стенах, как удар колокола. Вокруг него тихо рассмеялись. Негромко, изысканно. Девушка с волосами цвета тёмного шёлка и глазами, полными звёздной пыли, прикрыла рукой рот. Парень с бледным, как полная луна, лицом усмехнулся уголком губ.

Вера почувствовала, как кровь бросается в лицо. Сначала от стыда — она действительно выглядела жалко, как потерявшийся щенок. Потом — от унижения. А потом — от яростного, белого гнева, который выжег всё остальное.

Она не была плаксой. Не была слабой. Она пять лет отбивалась от хамоватых клиентов, от пошлых «доброжелателей» в аптеке, от вечных придирок Сергея Петровича. У неё была броня из сарказма и усталости. И сейчас эта броня дала трещину, выпустив наружу всё, что копилось с момента падения в люк.

Она выпрямилась. Перестала прижиматься к стене. И посмотрела на него. Прямо в эти ледяные, серебристые глаза.

— Иммунитет оттачивается практикой, — сказала она, и её голос, к её собственному удивлению, не дрогнул. Он звучал ровно, холодно и отчётливо. — А тоска, как я поняла, здесь — хроническое заболевание. Судя по вашему… профессиональному интересу к чужим диагнозам, у вас уже выработалась устойчивая зависимость. Сочувствую.

Тишина в коридоре стала абсолютной. Смешки стихли. Спутники «красавца» смотрели то на него, то на Веру с откровенным изумлением, как будто увидели, как мышь загнала в угол кота.

Его лицо не дрогнуло. Ни одна мышца. Но в его глазах что-то изменилось. Ледяное безразличие сменилось холодным, пристальным вниманием. Он медленно, как хищник, повернул к ней голову.

— Остроумие, — произнёс он тем же бархатным тоном, но теперь в нём слышалось лёгкое, шипящее шипом змеи, презрение. — Милый атрибут для обитателя… аптеки. Здесь же острота нужна в другом. Чтобы отличать тень от сущности. Сон от яви. И чтобы не резаться о лезвия, которые тебе не по рангу.

Он сделал шаг вперёд. Не угрожающе. Просто чтобы сократить дистанцию. От него пахло холодным воздухом высокогорий, инеем и чем-то металлическим, звёздным. Этот запах ударил в ноздри, чистый и безжалостный.

— Меня зовут Месяц, — сказал он, и это звучало не как представление, а как констатация факта, вроде «меня зовут Смерть». — Факультет Ночных Стражей. И мой совет тебе, Явинка: прежде чем бросаться словами, научись видеть, куда они падают. А то рискуешь накликать на себя не тоску по дому, а нечто более… ощутимое. Ночью, например.