Академия Нави. Яга на подмену.

Глава 12: Граница-симулятор и провал

«Граница» оказалась не где-то далеко, за пределами Академии. Она была здесь же, в подвалах «Сторожевой Заставы», в помещении, которое официально называлось «Практикумом моделирования пограничных сценариев». Студенты называли его просто — «Симулятор».

Это была огромная, холодная зала с земляным полом и каменными стенами, с которых сочилась влага. В центре залы стояла… точная копия избушки на курьих ножках. Миниатюрная, высотой по грудь человеку, но идеально детализированная: скрипучие ставни, резные наличники, дымящаяся труба, и даже курьи ножки, сделанные из корявых корней, иногда подрагивали, будто птица во сне. Перед избушкой лежал порог — просто доска, но от неё веяло таким холодом и древностью, что по коже бежали мурашки.

Но главное в зале было не это. Это были «камеры». Полупрозрачные, мерцающие кубы из тумана и сгущённого света, расставленные вдоль стен. Внутри каждого клубились образы, видения — фрагменты возможных сценариев, с которыми столкнётся будущий хранитель.

Декан Ежка стояла перед студентами, её фигура в свете призрачных сфер казалась ещё более угловатой и неприступной.
— Сегодня — ваше первое практическое испытание. Не на пеньках. На живых, точнее, полуживых моделях. Каждая камера содержит «путника» — сущность, стремящуюся пересечь границу. Ваша задача: войти в симуляцию, провести оценку и принять решение. Впустить, выпроводить, накормить, напоить, усыпить, испугать. Протоколы выучили. Теорию знаете. Теперь покажите, на что способны.

Она обвела взглядом группу. Взгляд, как всегда, сверлил.
— Марена. Первая. Сценарий «Заблудший сон».

Марена, с холодным спокойствием, шагнула к одной из камер. Туман расступился, впустив её внутрь. Для остальных сценарий проецировался на стене зала как матовое, беззвучное кино. Они видели, как внутри камеры Марена стоит перед полупрозрачной фигурой, похожей на ребёнка, который плачет без звука. Марена не шевелилась. Она что-то говорила (губы двигались), её лицо было бесстрастным. Потом она сделала резкий, отбрасывающий жест рукой. Фигура «сна» вздрогнула и растворилась. Марена вышла из камеры.

— Решение? — спросила Ежка.
— Выпроводила. Сон был заражён кошмаром-паразитом. Впустить — значит, впустить заразу, — отчеканила Марена.
— Верно. Следующий. Игнат. Сценарий «Стихийный скиталец».

Оборотень вошёл в камеру, где бушевала миниатюрная буря из листьев и песка. Он не пытался говорить. Он издал тот самый низкий рык, встал в определённую стойку, и буря, словно наткнувшись на невидимую стену, утихла и, покружив, ушла в глубину симуляции.

Так прошли Ульяна (она убаюкала плачущий ручей, шепча ему что-то), и даже Сович, который, войдя в камеру с путаным клубком светящихся нитей (запутавшаяся мысль), быстро, как компьютер, проанализировал узор и ткнул пальцем в одно конкретное место. Клубок распутался сам и исчез.

Вера наблюдала, и её сердце колотилось всё сильнее. Они все знали, что делают. Они видели то, чего не видела она.

— Воронцова, — раздался ледяной голос Ежки. — Твоя очередь. Сценарий «Тоскующая тень».

Желудок Веры ушёл в пятки. Она сделала шаг вперёд, чувствуя, как на неё смотрят десятки глаз: оценивающие, насмешливые, равнодушные. Она подошла к указанной камере. Туманная стена дрогнула и впустила её внутрь.

Мир изменился. Зал исчез. Она стояла на краю туманной поляны. Было тихо, сыро и очень одиноко. Воздух пах влажной землёй и… озоном. Тем самым запахом тоски, о котором говорила Ежка.

Посреди поляны стояла фигура. Неясная, полупрозрачная, колеблющаяся, как дым от костра. Это была женская тень. В ней не было ничего угрожающего. Только бесконечная, всепоглощающая печаль, которая исходила от неё волнами, вызывая у Веры ком в горле и желание плакать.

Тень не двигалась. Она просто… тосковала. Это было её единственное свойство, её суть.

Вера вспомнила протокол. «Тоскующая тень. Причина: привязка к месту или существу в Яви. Не агрессивна, но опасна энергетическим истощением хранителя. Стандартное решение: выявление якоря, мягкий разрыв связи, направление к Болотницам или в Реку Забвения для окончательного успокоения. Не впускать. Не поддаваться эмпатии.»

Она должна была задать вопросы. Выяснить, за что тоскует тень. Потом провести обряд разрыва.

Вера сделала шаг вперёд, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
— Кто ты? Что ищешь?

Тень медленно повернула к ней некое подобие лица. Глаз не было, только две тёмные впадины.
…тепла… — прошептал голос прямо в сознании Веры, тихий, как шелест опавших листьев. — Так холодно… Я ищу… его руки… Они были такими тёплыми…

Голос был полон такой бездонной, чистой любви и потери, что у Веры перехватило дыхание. Она вспомнила пустоту от украденного воспоминания. Вспомнила свою тоску по дому, по простым вещам — по запаху кофе из соседней булочной, по шуму трамвая под окном. Эта тень тосковала не абстрактно. Она тосковала по чьему-то прикосновению. По чьей-то любви.

— Кого ты ищешь? — спросила Вера, и её голос дрогнул.
…не знаю… забыла… только тепло помню… так хочется согреться…

Тень сделала шаг к ней. От неё веяло ледяным холодом, но в нём была та самая, знакомая Вере, ноющая пустота.

Протокол кричал в голове: «Остановить! Начать обряд разрыва!» Но другое, человеческое, невыжженное ещё ядро в ней, сжалось от боли. Эта тень была как она сама. Заблудившаяся. Потерявшая что-то самое важное. Её жалко было до слёз.

«А что, если… — мелькнула предательская мысль. — Что, если не гнать её? Что, если… помочь по-другому? Не отправлять в Реку Забвения, где она забудет и это последнее чувство тепла. Может, просто… дать ей немного этого тепла? Ненадолго. Чтобы она успокоилась и ушла сама?»

Это было нарушением всех правил. Но правила писали не люди, а существа, для которых эмоции были слабостью или инструментом.

Тень была уже близко. Её холод пронизывал до костей.
…можно я… просто постою рядом?.. Ты кажешься… живой… у тебя есть тепло…