Академия: право на силу

Помолвка

Лира провалилась в сон, как в бездну. Не былони перехода, ни мгновения покоя — только тьма,сразу поглотившая её целиком.
И тут же перед ней развернулся сон.

Она стоит у огромного зеркала в спальне, которой никогда не видела. Стены — тёмно‑бордовые, с золотой отделкой. Кровать под балдахином, словно трон. На полу — мех, холодный под босыми ногами.
В дверях — Нэйтон. Не тот, к кому она привыкла: не сдержанный, не осторожный. Властный. В чёрном плаще, с глазами, горящими не теплом, а властью.
— Ты опять не спишь, — его голос звучит ровно, но в нём — угроза. — Тебе пора научиться подчиняться.
Она хочет ответить, но губы не слушаются. Только смотрит на него, чувствуя, как внутри растёт паника.

Сцены менялись одна за другой

Они в огромном зале. Вокруг — аристократы, десятки лиц, но ни одного дружелюбного. Все смотрят на неё, но видят не Лиру. Видят жену Борда.
Нэйтон держит её за руку — не нежно, а как поводок.
— Говори, когда разрешат, — шепчет он, не глядя на неё. — Улыбайся, когда нужно. И не забывай, кто ты теперь.
Она пытается вырваться, но его пальцы сжимаются крепче.
— Пожалуйста… — шепчет она.
Он наклоняется к её уху:
— Нет. Больше нет «пожалуйста». Есть «так надо».

Он сидит за массивным столом, заваленным документами. Она стоит перед ним, как провинившийся слуга.
— Ты нарушила правило, — его взгляд холоден. — Ты говорила с тем, кого не следовало.
— Я просто…
— Просто — это не оправдание. — Он встаёт, и она невольно отступает. — Ты — моя жена. Ты — часть рода. Твои действия — это мои действия. Твои ошибки — это мои ошибки.
Он делает шаг ближе.
— И я не потерплю ошибок.

Тот же сад, что и днём. Но теперь он выглядит иначе: розы — чёрные, фонтаны — сухие, воздух тяжёлый, будто перед грозой.
Лира бежит. Хочет спрятаться, но везде — его глаза. Они следят за ней из‑за каждой колонны, из‑под каждого куста.
Голос Нэйтона звучит отовсюду:
— Ты никуда не уйдёшь. Ты моя. Навсегда.
Она кричит, но звук тонет в тишине.

Лира распахнула глаза.
Сердце колотилось так, будто она и правда бежала по тому саду. Тело — липкое от пота, волосы прилипли к лицу.
Она резко села, хватая воздух. В комнате — полумрак, только лунный свет пробивается сквозь занавески.
«Это сон… просто сон…»
Но ощущение неизбежности осталось.

Она поднялась, едва держась на ногах. Ноги дрожали, голова кружилась. Усталость не ушла — наоборот, углубилась, будто сон выпил последние крохи сил.
Дошла до ванной. Включила воду, умылась. Холодные капли немного прояснили разум, но не сняли тяжесть.
Подняла взгляд к зеркалу.
И вздрогнула.
Она была бледной. Настолько, что кожа казалась почти прозрачной. Под глазами — тёмные круги, как следы от пальцев. Губы — сухие, потрескавшиеся.
«Я выгляжу… как жертва».
Эта мысль ударила сильнее всего.
Она провела рукой по лицу, пытаясь стереть отражение. Но оно не исчезало.
За окном — рассвет. Но вместо света — серая пелена.
Где‑то в доме уже слышались шаги слуг. Скоро начнётся новый день.
Новый день, где ей придётся играть роль, которую она не выбирала.
А в саду, за кустами роз, тень снова шевельнулась.

Лира вышла из ванной, завернувшись в лёгкоельняное платье цвета закатного неба. Тканьмягко облегала фигуру, но даже этаневесомость казалась ей сейчас непосильнойтяжестью. Она присела на край кровати,опустив голову, пытаясь собраться с мыслями.
Дверь распахнулась без стука.
Нэйтон вошёл, закрыл за собой створку — резко, с глухим ударом. Его взгляд скользнул поеё лицу, по бледным щекам, по рукам,бессильно лежащим на коленях.
— Ты не ела, — сказал он, не спрашивая, аутверждая. — Тебе нужно плотно поесть. Твоёсостояние — следствие нехватки энергии моегорода. Мы должны восполнить запас.
Лира подняла глаза. В них — не усталость, а холодная ярость.

— Лучше сдохну, чем буду целовать лжеца, — прошептала она, но в голосе не было дрожи. Только сталь.

Нэйтон шагнул вперёд. Его лицо исказилось — не от боли, а от раздражения.
— Ты всё ещё играешь в жертву? — его голос звучал жёстко, почти грубо. — Это не спектакль. Это твоя жизнь. И если ты не примешь правила, она станет в тысячу раз страшнее, чем ты можешь вообразить.
Он приблизился, нависая над ней.
— Я могу спасти тебя. Но для этого ты должна перестать жалеть себя. Перестать упираться. Перестать видеть во мне врага.
— А кто ты, если не враг? — она подняла подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Ты скрываешь правду. Ты манипулируешь. Ты…
— Я — твой щит, — оборвал он. — И если ты не поймёшь этого сейчас, потом будет поздно.

Он наклонился резко, без предупреждения. Его губы — горячие, требовательные — прижались к её рту. Поцелуй — не нежный, не осторожный, а властный, почти жестокий. Он вложил в него всё: раздражение, страх, отчаяние, желание доказать, что она принадлежит ему.
Лира попыталась отстраниться, но его руки уже обхватили её талию, прижали к себе. Она почувствовала, как сквозь кожу проникает его энергия — тёплая, пульсирующая, чужая.
И вдруг…
Её тело откликнулось.
Мышцы расслабились. Пальцы сами потянулись к его плечам, вцепились в ткань плаща. Губы раскрылись, отвечая на поцелуй — сначала неуверенно, потом всё смелее, жаднее.
Она хотела этого. Хотела тепла. Хотела силы. Хотела его.

Энергия хлынула в неё, наполняя каждую клетку. Голова прояснилась. Усталость отступила. Но вместе с ней пришло осознание.
Лира резко оттолкнула его.
— Не смей… — её голос дрожал, но не от слабости, а от гнева. — Не смей использовать это против меня!
Нэйтон отступил на шаг. Его дыхание было прерывистым. В глазах — не раскаяние, а упрямая решимость.
— Это не игра, Лира. Это выживание. И ты либо научишься принимать это, либо сломаешься.
Она сжала кулаки, чувствуя, как под кожей ещё пульсирует его сила. Но теперь это не согревало. Это жгло.

В комнате повисла тяжёлая тишина. За окном — первые лучи солнца, но они не приносили света. Только тень.
Нэйтон медленно выпрямился.
— Поешь. Иначе я сам тебя заставлю.
Не дожидаясь ответа, он вышел, оставив дверь слегка приоткрытой.
Лира осталась одна.
Она коснулась губ — ещё тёплых, ещё помнящих его поцелуй.