Академия с Препятствиями

Глава 4 и тот самый день, когда перо уволилось само

Если бы он всё ещё был тем, кем когда-то стал — тёмным лордом, — такие личности, как Эверейн, даже близко не подошли бы к преподаванию. Нет, казнить он бы их не стал. Назначил бы заведующими кладовкой. Такой, где даже пауки ведут учёт оборудования по графику и с подписями.

А теперь Эйдан Мортан стоял посреди этого бедствия, которое из уважения к архитектурным нормам всё ещё называлось кабинетом, и вдыхал терпкий аромат палёной бумаги и паники. И всё же, среди этого хаоса, одна мысль настойчиво всплывала: имена.

Их нельзя забывать. Особенно — тех, кто рядом. Даже если это преподаватели, которых он в другой жизни уволил бы за профнепригодность. Даже если это студенты, сбегающие с лекций, как будто от чумы. Даже если — особенно если — это те, кого ты случайно сбиваешь с ног, а они, поднявшись, смотрят на тебя с тайной решимостью, будто ты за что-то лично перед ними в ответе.

— У неё, профессор, есть имя, — устало отозвался Эйдан. — Ирисса Грэй. Я отправил её в столовую — в надежде, что хоть кто-то из нас сегодня поест и получит пятнадцать минут передышки. Ей — чтобы прийти в себя, мне — чтобы не выглядеть, как воспитатель интерната для нестабильных магов. Это, если подумать, почти забота. В моём исполнении — предел нежности.

Эверейн хлопнул в ладони. В этом жесте смешались неподдельное облегчение, следы отчаяния и старая академическая привычка реагировать на любое проявление вменяемости как на чудо.

Пыль лениво взвилась с ближайшей стопки свитков. Эйдан невольно вдохнул, поморщился, сдерживая назревающий чих. Моргнул, потёр нос и отметил про себя: именно так и заканчиваются добрые намерения — аллергией на коллег.

Но он всё ещё здесь.

— Прекрасно! То есть… не то чтобы прекрасно, что вы её… — Эверейн замялся, почесал висок. — Я хотел сказать — хорошо, что она… ну… вы поняли. Кстати, она случайно не родственница той самой Грэй? Из Комиссии? Или просто совпадение?

Эйдан пожал плечами:

— Я не уточнял. Родословную она не предъявляла, но фамилия сама по себе вызывает у преподавателей стойкое желание сидеть ровно и говорить чётко. Паниковать пока рано. А вот насторожиться — можно.

— А вид у неё… — профессор вытянул пальцы, как будто пытался очертить Ириссу в воздухе. Казалось, он вовсе не услышал слов Эйдана. Не проигнорировал — нет. Просто они, как сквозняк, пронеслись мимо его ушей, не зацепившись ни за один изгиб мысли. — Такой… решительный. И этот взгляд. Как у ученицы, которая не только заметила ошибку преподавателя, но и хранит доказательства в трёх экземплярах.

— Вот именно, — пробормотал Эйдан, устало прикрыв глаза. — А теперь, если вы не возражаете, мне бы хотелось наконец узнать, ради чего я пропустил обед и почти поверил, что вы собрались говорить по делу.

Профессор оживился мгновенно, словно тревоги, фамилии и недавние замечания испарились без следа. Он метнулся к столу с такой воодушевлённой прытью, будто внезапно вспомнил, зачем вообще существует кабинет, и с третьей попытки выудил оттуда пёстро исписанный лист. В его движениях сквозила не столько решимость, сколько вдохновлённая неуверенность — как у человека, которому неожиданно позволили поиграть в опасные игрушки, но строго под присмотром взрослого.

Он даже не заметил, что Эйдан по-прежнему хмурится, и уж точно никак не отреагировал на намёки о родственных связях Ириссы. Возможно, профессор просто не слышал ничего, кроме собственного энтузиазма.

— Вот! Магоперо! — воскликнул он, поднимая перо, которое в тот же миг вильнуло и с чувством вывело на его щеке жирную завитушку.

— Оно саботирует вас? — уточнил Эйдан с сухим интересом, наблюдая, как по краю стола бодро выписывается пером свежая надпись: «Не виновато я!»

— Оно стало писать в рифму! И вовсе не то, что я диктую! — с ужасом пожаловался Эверейн. — Периодически вставляет какие-то причудливые завитушки, а в приписке — вот это! — Он потряс листом, и Эйдан разглядел внизу аккуратный каллиграфический росчерк: «P.S. Ваш преданный Поэт» — обрамлённый крошечными звёздочками и недопустимо изящным завитком на букве «П».

— Оно, по-видимому, решило, что его предназначение — сцена, а не рутинные инструкции по технике безопасности при работе с книгами, — заметил Эйдан, скосив взгляд на перо. — Вероятно, у него наступил творческий кризис. Нашло своё истинное призвание. И что вы теперь хотите?

— Переписать инструкцию, — торжественно произнёс Эверейн, словно речь шла о дипломатической ноте в Министерство Магии. — От руки. Чернила, бумага, всё как положено в уважающем себя учреждении. Старомодно? Да. Зато благородно. — Он приосанился, поднимая подбородок. — Или я могу продиктовать, а вы, как человек образованный, перенесёте мои мысли на бумагу — без фокусов, завитушек и пафоса. Или — в крайнем случае — поговорите с ним. С пером. Вдруг вы, как маг с… эксцентричной, но продуктивной репутацией, сумеете внушить ему дух академической дисциплины и скромности канцелярского служащего.

— Вы хотите, чтобы я уговаривал перо? — уточнил Эйдан, медленно. — После шестидесяти лет преподавания вы всё ещё верите, что с неуправляемыми субъектами можно просто поговорить?

— Я надеюсь, что да! — с отчаянием в голосе воскликнул Эверейн. — Потому что иначе мне придётся писать это самому. А у меня с каллиграфией… ну, была тройка. С магическим вмешательством.

Прежде чем Эйдан успел решить, заслуживает ли всё происходящее хотя бы саркастического замечания, он машинально потянулся за платком — не ради эффектного жеста, а чтобы приглушить раздражённый чих. Пыль, беспокойство и перо с характером — казалось, всё в этом кабинете вступило в негласный союз, дабы вытеснить последние остатки здравого смысла.

Он уже раскрыл рот, собираясь прокомментировать абсурдность ситуации, как вдруг воздух дрогнул.

Не просто звук — зов. Гулкий, первозданный, тяжёлый, как сам камень под башнями Академии. Колокол пробил один раз, с тем медленным, властным величием, каким ударяют сердца бронзы лишь в минуты подлинного бедствия. Его эхо прокатилось по коридорам, наполнило лестничные пролёты, затихло под арками, будто прислушиваясь: кто осмелится вздохнуть. В этом звуке слышался не просто сигнал тревоги — в нём было предзнаменование. Напоминание. Приговор. Он возвращал Академию в былое — туда, где подобное уже случалось, и где последствия отпечатывались в камне и памяти.