Академия с Препятствиями

Глава 4 и профессор, у которого всё на месте

Дверь кабинета зельеварения выделялась в коридоре не только начищенной до тусклого блеска медной ручкой, но и лёгким золотистым мерцанием охранных чар над косяком — тонкая рябь в воздухе, заметная лишь тому, кто знает, куда смотреть. Когда профессор покидал свой кабинет, то всегда устанавливал защитные чары. Это было для него настолько привычным, что мужчина не обращал внимание на золотистое мерцание.

Эйдан подошёл, замедлив шаг ровно настолько, чтобы почувствовать, как меняется звук его шагов: плита перед порогом отозвалась глухим низким эхом — под ней пролегала старая магическая артерия Академии.

Мужчина остановился. Пальцы правой руки, сцепленные за спиной, едва заметно разжались, затем снова сомкнулись. Левой он коснулся кольца-печати — створка дрогнула, и воздух пахнул сухим корнем ириса и лавандой: его личные чары узнавали хозяина.

— Ждите снаружи, — бросил он через плечо, даже не глядя на ассистента, который всё ещё был рядом, идя след в след за профессором. — И не шумите.

Тот растерянно замер, явно собираясь что-то возразить, но, под мрачным взглядом Эйдана, отступил, оставшись в коридоре.

Эйдан толкнул дверь.

Чары послушно рассеялись и профессор вошёл в собственный кабинет, прикрыв за собой дверь так, что замок защёлкнулся с мягким звуком.

Эйдан не зажёг свет сразу. Стоял у двери, прислушиваясь, как комната возвращается к привычному духу.

Сквозь приоткрытую щель створки внутрь прокрался сквозняк, и колокольчики на сушильной раме тихо звякнули в глубине помещения. Где-то в дальнем шкафу едва слышно перекатился и осел на место стеклянный пузырёк. Лишь убедившись, что всё звучит так, как должно, он поднял руку и щелчком включил настенные лампы. Тёплый золотистый свет пролился по ближайшей к двери части комнаты, мягко коснувшись ножек ученических столов и краёв шкафов, но оставив дальние углы в тени.

Мужчина остался стоять у порога, не торопясь сдвинуться с места. Сначала — слух. Кабинет дышал знакомо: лёгкий аромат сушёной полыни и зверобоя, глухая тишина, в которую вплетался тихий, редкий щелчок остывающего металла — котёл в дальнем ряду наконец-то остыл. Никаких чужих шагов, вздохов или скрипа мебели.

Только после этого Эйдан сделал первый шаг внутрь, и половица под ногой отозвалась сухим звуком, привычным и почти успокаивающим.

Взгляд скользнул по ряду ученических столов, что тянулись вдоль стены. Каждый — на своём месте, ровно отодвинут, без беспорядка. На одном, у окна, осталась забытая деревянная мешалка — торчала под неестественным углом, словно ждавшая, что её найдут и вернут на место.

Эйдан подошёл к ближайшему столу и чуть коснулся его пальцами — ровно, без перекосов, поверхность чиста. Повернул голову в сторону котлов: все накрыты крышками, борта сухие, следов свежего кипения нет.

Шаг — и он уже у шкафа с ингредиентами. Внутри — ровные ряды склянок: пыльца лунного цветка, стружка мандрагоры, чешуя василиска. Каждая пробка сидит плотно, сургучная печать цела, этикетки не сдвинуты. Он слегка коснулся пальцем сургуча на одной из банок — твёрдо, не крошится.

На миг его взгляд задержался на подоконнике. Там лежал носовой платок с ветвистым вышитым узором, явно забытый кем-то из студентов.

Пальцы на мгновение сцепились за спиной, и ногти большого и указательного пальцев дважды тихо стукнули друг о друга — выверенный, как метроном, жест, который он делал, когда проверка шла так, как должна.

И всё же слова, обронённые в коридоре двумя первокурсницами — «Мне так жаль мисс Грэй… Она была такой хорошей, доброй…» — теперь звучали слишком отчётливо. Эйдан не дал себе права остановиться на этом дольше, но пальцы чуть сильнее вжались в край стола, а ногти оставили едва заметные царапины.

Мужчина налил кипяток из небольшого чайника, который всегда держал в камине для себя, и поставил чашку ближе к правой руке. Затем достал из ящика тонкую табличку с рунами вызова и положил её так, чтобы при первом сигнале декана она была под рукой.

Комната стояла в идеальном порядке. И пока двери не откроются вновь, Эйдан намеревался сохранить этот порядок — даже если за ними бушевала Академия, гудящая от страха и слухов.