Академия с Препятствиями

Глава 7 и урок, начавшийся вовремя (чудо)

Час спустя после того, как собрание в учительской завершилось и преподаватели наконец-то разошлись, Эйдан всё-таки оказался в сквере.

Он проверил калитку у лабораторий, узлы на верёвке, следы у статуй; снял пробу земли там, где трава была прижата каблуком, и молча кивнул Кристиану, который сопровождал профессора Зельеварения, на едва уловимый запах эвкалипта.

След, суливший прямую дорожку к убийце, распался на мелочи: смазанный петлёй отпечаток, соринка свечной копоти, клочок полотна — слишком общий, чтобы стать уликой.

К вечеру Канцелярия выставила заслоны и опечатала угол парка сургучом. Папки захлопнулись, записки легли в дела, а Академия, переждав первый гул, вернулась к распорядку.

Дни потянулись ровно.

Мастерская звонила своим глухим колоколом по часам; студенты шептались в коридорах и умолкали при виде серых мантий. Слухи сперва множились, затем устали от собственной выдумки и улеглись в привычные версии.

Кристиан заходил трижды — всегда с новыми листами и с тем же спокойным взглядом человека, который помнит больше, чем говорит.

Эйдан вёл «беседы» — не допросы — со всеми, кто мог заметить лишний жест или тень на дорожке; в лабораториях возвращал порядок: расставлял стекло, менял этикетки, приводил в соответствие журналы выдачи, будто мелкая аккуратность способна удержать мир от очередного всплеска хаоса и боли.

Ирисса работала молча и упрямо: исправляла записи, приносила отчёты, появлялась и исчезала вовремя — как секундная стрелка на циферблате. Она безукоризненно выполняла все поручения, которые ей выдавали.

Прошло четыре недели, и Академия снова задышала своим обычным дыханием — не тише и не громче.

Листья на аллеях слегка потемнели, латунные подставки в аудиториях блеснули натиркой, старые часы у входа, пережив капризы стрелки, наконец вошли в верный ход.

В этом выверенном порядке новый учебный блок начался так, как и должен был начаться: без пафоса, с точным щелчком минутной стрелки — и с Файринн, одного взгляда которой хватало, чтобы вернуть тишину.

Дверь в аудиторию распахнулась без лишнего жеста.

Вошёл Эйдан Мортан. Мантия — нараспашку, под ней рубашка с расстёгнутым воротом. Вид у профессора был как у человека, который успел поругаться с половиной Тайной Канцелярии и остался доволен собой. На плече у мужчины — Файринн. Рыжая, тяжёлая на взгляд и лёгкая на лапы. Она несколько секунд прислушивалась к шуму, затем с достоинством соскользнула на край кафедры с плеча Эйдана, ловко перебралась на высокий шкаф и там, на своей привычной позиции, села, опустив хвост кольцом вокруг лап.

Гул в аудитории сник. Перешёптывания оборвались на полуслове; перья поспешно нашли чернильницы, ладони прикрыли баночки с настоями, будто боялись, что их отберут. Несколько студентов, уже набравших воздух для «быстрого вопроса», втянули головы в воротники. Тишина вышла не показная — внимательная, настороженная, как перед первым занятием, когда не знаешь, чего ожидать от преподавателя.

На стене щёлкнула минутная стрелка часов, и в этом звуке была ясность распорядка.

— Дисциплина, — лениво сообщил Эйдан, не повышая голоса, — это не когда вы шумите, а я кричу. Это когда Файринн смотрит — и вы вдруг вспоминаете, что умеете молчать.

Кошка не соизволила даже моргнуть. Её янтарные глаза спокойно скользили по рядам, отмечая, у кого на столешнице алели капли, у кого крышка на банке закручена не до конца, у кого термометр вот-вот упадёт. В дальнем ряду кто-то тихо хмыкнул, попытался шёпотом задать вопрос — и тут же передумал.

Аудитория была устроена по всем правилам: длинные дубовые столы с бортиками, чтобы не стекали пролившиеся зелья, ряд латунных подставок для котлов, шкафы со стеклянными дверцами, в которых рядами стояли банки с этикетками, написанными аккуратной рукой Эйдана. Воздух пах травами, спиртом и нагретой медью.

Профессор Мортан прошёл к доске. Мел сам выскользнул из баночки, в которой когда-то хранился табак, и, послушный короткому взмаху пальцев, заскрипел крупным, чётким почерком:

«Стабилизаторы и индикаторы: как не довести реакцию до цепного всплеска».

Мужчина отступил на полшага, убедился, что видно даже с последнего ряда, и повернулся к классу.

— Записывать не обязательно, — сказал он тоном человека, который прекрасно знает, что записывать будут все. — Кто забудет — будет вспоминать на пересдаче. А пересдачу я веду с особой любовью к деталям.

Перьев заскрипело заметно больше. В заднем ряду кто-то несмело потянулся отодвинуть к краю лишний пузырёк — и отдёрнул руку, когда Файринн негромко мяукнула, строго повернув голову. Этого хватило: кошка не шипела и не прыгала, но ясно дала понять, что видит.

— Прежде чем начнём, — продолжил Эйдан, опираясь ладонями о край кафедры, — напомню правила. Их три. Они просты, как таблица смешений, но некоторые умудряются игнорировать и это.

Профессор поднял три пальца.

— Первое. Стабилизатор кладётся до, а не после. Если сегодня хоть раз услышу «потом исправим», выдам тряпку — и потом будете исправлять пол до конца недели. Второе. Индикатор — не украшение. Он для того, чтобы вы видели границы, а не для красоты в котле. Третье. Цепной всплеск — не занимательное «ой». Это то, что вы не хотите наблюдать на своём столе. Кто сформулирует, почему всплеск «цепной»?

Пауза продлилась ровно столько, чтобы стало ясно: ответ знают не все. Тонкая рука поднялась из центра — там сидела Флорамина. Девушка в зелёной мантии спокойно произнесла:

— Мгновенное распространение реакции на соседние участки смеси и окружающие реагенты. Усиление идёт скачками, пока энергия не иссякнет или пока смесь не разрушится.

— Без поэзии, но верно, — кивнул Эйдан. — Добавьте в свитки: «распространение» и «усиление». Эти два слова сжигают вам брови. Иногда — не только их.

Мужчина щёлкнул пальцами; под темой проявились три аккуратные строки: «Стабилизатор — до», «Индикатор — для границ», «Всплеск — это не «ой»».