Академия Теней: Апокалипсис

Глава 24. Предательство.

Я вошла в шумный зал, не глядя ни на кого. Гул голосов ударил в уши, но я не разбирала слов — только звук, только чужие лица, смазанные в одно пятно. Вытерла рукавом слёзы и почти бегом бросилась наверх. Дверь захлопнулась, отрезав меня от всего остального мира.

Боль была не острой. Обжигающей, тягучей, как воск от свечи. Она растекалась где-то под рёбрами, сжимая горло. Я прижалась спиной к двери и медленно сползла по ней вниз, обхватив колени руками.

«Как он мог? Как вы оба могли?» — мысленно я обращалась к Киро, но там была лишь усталая, виноватая тишина. «Почему ты молчал? Почему позволил этой… этой связи существовать втайне от меня? Зачем врать? Я бы всё поняла…».

Ответа не было. Только глухая стена там, где раньше пульсировало живое тепло его присутствия. Он закрылся. Или я сама закрылась…

В комнате пахло деревом, холодным воздухом с улицы и моими слезами. Я уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить рыдания, когда в дверь тихо постучали. Не дожидаясь ответа, она приоткрылась и так же тихо закрылась. По комнате разлился знакомый запах — тёплого молока и горьковатой полыни.

Кровать слегка прогнулась. Ведана легла рядом со мной на спину, не говоря ни слова, и просто обняла, притянув к себе. Её объятие было крепким и одновременно мягким. Я почувствовала, как напряжение, державшее меня всю дорогу от двора до этой комнаты, начало медленно отпускать.

— Не рви своё сердце пополам, птенчик, — её голос прозвучал прямо над ухом, тихо и спокойно. — Оно и так сейчас похоже на раненую птицу, которая бьётся о стёкла. Ты только синяков себе наделаешь…

— Он… они… — выдавила сквозь ком в горле.

— Знаю. Видела и слышала всё.

Она глубоко вздохнула и устало выдохнула, закрывая глаза.

— Все вы ранены, просто раны у вас разные. У одного — гордостью и страхом. Другой — разрывается между обидой и любовью. Твоя же — доверием. А лис… у духов раны иные, им не менее больно.

Она помолчала, гладя меня по волосам. Её пальцы перебирали пряди, и в этом простом движении было что-то древнее, материнское — то, чего мне так не хватало с тех пор, как не стало моей собственной матери.

— Мужчины, особенно такие — воспитанные властью или тенью, — часто думают, что правда — это тяжелый камень. Спрячешь его подальше — и тому, кого защищаешь, будет легче.

Она сделала глубокий выдох и продолжила:

— Они не понимают, что правда — не камень. Она как вода. Рано или поздно найдет щель и пробьется, затопив все вокруг. А ложь, даже самая благая, — это плотина, которая делает потоп разрушительным.

— Но зачем врать? Меня и раньше пытались убить, я бы всё поняла… — прошептала я, и снова почувствовала, как подступают слёзы.

— Страх. Потерять контроль. Если узнаешь, то отвернёшься, испугаешься, убежишь. Он с рождения привык всё контролировать — людей, обстоятельства, собственную жизнь. А ты оказалась тем, что не поддаётся контролю. Тем, что заставляет его чувствовать. А чувства — это хаос. Хаоса он боится больше всего.

— А Киро? У нас с ним никогда не было секретов. Зачем ему мне врать?

— Дух связан правилами старше нас с тобой. Если канал открылся, его не разорвать просто так. Может, он молчал, потому что чувствовал в этом… необходимость. Или потому что боялся, что знание навлечёт на тебя ещё большую беду? Духи видят связи и последствия немного иначе.

Я всхлипнула, уткнувшись носом в её плечо. От неё пахло так… безопасно…

— Что мне теперь делать? Я и лишнего наговорила, да и доверия у меня нет к ним…

— А чего ты сама хочешь?

— Я… я не знаю. Мне больно и я зла.

— Значит, дай боли и злости быть. Посмотри, что за ними скрывается. Обида? Страх одиночества? Увидишь — тогда и решишь, что делать. Прощать — не обязанность. Забыть — не получится. Но понять… понять можно попытаться. Если захочешь.

Она вздохнула и немного ослабила объятие.

— Одно тебе скажу как старшая. Не принимай решений в темноте, под влиянием бури в груди. Переспи с этим. Утро вечера мудренее. А если утро не прояснит — будет следующее. У нас здесь, в Солоне, время течёт иначе. Его достаточно, чтобы раны затянулись, а мысли устоялись.

Она поцеловала меня в макушку и осторожно приподнялась.

— Я сейчас скажу им внизу, что ты отдыхаешь и чтобы не беспокоили. А ты поплачь, если надо. Здесь безопасно. Стены эти видели много слёз и много исцелений. — На пороге она обернулась. — И, Элиана… сердце, которое может так сильно болеть от предательства, способно и на очень большую любовь. Не спеши его ломать. Дай ему время научиться разбираться, кому эту любовь дарить.

Дверь закрылась. Я осталась одна в полумраке, но чувство ледяной изоляции куда-то ушло. Его сменила глубокая, усталая печаль. Я свернулась калачиком, обняв подушку, и наконец позволила тихим, бесшумным слезам течь просто так, без ярости, без крика. Просто потому, что было больно. А за окном, над крышами невидимого города, медленно плыли по черному небу холодные, безучастные звёзды.

Я не спала почти до рассвета. Слёзы закончились, сменившись тяжёлым, свинцовым спокойствием. Ведана была права. В темноте и ярости нельзя принимать решений.

Киро — бесстыжий предатель, который ночью бесшумно проник в комнату, лежал в ногах кровати, свернувшись в рыжий клубок. Судя по его тихому, ровному дыханию — он спал.

Наша связь сейчас была приглушена — я чувствовала лишь смутное присутствие, но не мысли. И, пожалуй, это было к лучшему.

У меня не выходило из головы, что если Киро мог общаться с ним, то зачем он повёл меня подслушивать? Сам Элан этого хотел или Киро?

Когда за окном посветлело, я встала. Умылась ледяной водой из кувшина, снова надела удобную северную одежду. Киро потянулся, зевнул и, не глядя мне в глаза, потёрся своей влажной мордочкой о мою ногу.

Это совершенно не выглядело как извинение. Больше было похоже на то, что он рядом. И если быть честной, мне пока этого хватало. Я не была готова прощать. Но и гнать его прочь не хотелось.