Академия тьмы. Имя ей нуль.

ГЛАВА 1. СМЕРТЬ, КОТОРАЯ СТАЛА НАЧАЛОМ

Я умирала в своей постели, и это был самый спокойный момент в моей жизни.

Никто не суетился, не кричал: «Скорая! Скорая!». Никто не пытался меня спасти, потому что спасать было уже некого. Тело, которое я носила семьдесят лет, сдавало одну позицию за другой, как старый военный корабль, который шел ко дну.

Легкие отказывались дышать. Сердце билось неровно, как старые часы, которые вот-вот остановятся. Кости ломило от метастаз, которые въелись в них, как ржавчина. Кожа висела на руках, как пергамент, покрытый старческими пятнами. Я не узнавала себя в зеркале уже лет десять. Сначала это было странно, потом — привычно, потом — просто больно.

Я лежала в своей маленькой квартире в хрущевке на окраине Москвы. За стенкой соседка — тетя Люба, царство ей небесное, — в сотый раз пересматривала «Пусть говорят». Голос Андрея Малахова доносился сквозь тонкую стенку, смешиваясь с запахом таблеток, мочи и старческого тела. Пахло смертью. Она уже пришла, сидела в углу комнаты, попивала мой чай и ждала, когда я перестану цепляться за жизнь.

Я думала: «Вот умру, и соседка даже не заметит, пока трупный запах не начнет просачиваться через щели. Андрей Малахов будет орать о новой сенсации, а я буду лежать холодная, одна, в этой проклятой квартире, которую я ненавидела, но так и не смогла покинуть».

Но я была не одна.

Рядом стояла моя внучка Марина.

Она была красивой. Эту красоту я и сама когда-то имела — высокие скулы, прямой нос, тонкие брови, которые придавали лицу выражение гордого спокойствия. В ее жилах текла моя кровь, но внутри она была совершенно чужой. Холодной, как лед. Расчетливой, как шахматист, который просчитывает ходы на десять шагов вперед.

Она работала в какой-то секретной лаборатории, занималась исследованиями мозга и сознания. Она редко навещала меня — может, раз в месяц, а иногда и реже. Когда приезжала, смотрела на меня не как на бабушку, а как на подопытный материал. Она задавала мне вопросы, записывала ответы, ставила какие-то эксперименты, о которых я даже не подозревала.

Я думала, что она просто заботится обо мне. Что она хочет понять, как работает мозг стареющего человека, чтобы помочь другим. Какая же я была дура. Какая слепая, старая, доверчивая дура.

Сейчас она стояла в белом халате, с планшетом в руках, записывая мои последние показатели. Пульс, давление, частота дыхания. Как будто я была не бабушкой, а лабораторной крысой. Ее пальцы были уверенными, движения отточенными. Она делала это сотни раз.

— Бабуля, — сказала она, и ее голос звучал ровно, бесстрастно. — У тебя осталось не больше часа. Я хочу записать твои ощущения перед смертью. Что ты чувствуешь?

Я хотела ответить ей что-то язвительное, как всегда. Сказать: «Я чувствую, что вырастила чудовище». Или: «Я чувствую, что ты зря потратила свою жизнь на мертвецов». Или: «Я чувствую, что ты, сука, просто ждешь, когда я сдохну, чтобы забрать мою квартиру».

Но язык не слушался. Я могла только смотреть на нее мутными глазами и шевелить сухими губами.

— Ты... — прохрипела я. — Ты была... моей внучкой... Я любила тебя...

Марина улыбнулась — холодной, механической улыбкой, которая не касалась ее глаз. В этой улыбке не было тепла. Было только удовлетворение ученого, который видит, что эксперимент идет по плану.

— Знаю, — сказала она. — И я тоже люблю тебя, бабуля. Поэтому я сделаю тебя бессмертной.

Я не поняла, что она имела в виду. Моя голова была тяжелой, мысли путались. Я только чувствовала, как в руку входит игла — острая, холодная. Марина ввела мне что-то в вену. Жидкость была прозрачной, но я чувствовала, как она растекается по моему телу, сжигая все на своем пути.

— Это ускорит процесс, — сказала она спокойно. — Ты заснешь и проснешься уже в новом теле. Обещаю.

Я хотела закричать. Хотела спросить, что за бред она несет. Хотела вцепиться в ее горло и задушить эту тварь, которую я вырастила как родную дочь.

Но глаза закрывались сами собой. Тело становилось легким. Мысли путались, растворялись в темноте.

Последнее, что я услышала, был ее голос:

— Спасибо за эксперимент, бабуля.

---

А потом был удар.

Резкий, как электрошок, пронзивший все мое существо. Я почувствовала, что лечу в бездну — темную, холодную, бесконечную. Вокруг не было ни звука, ни света, ни времени. Только пустота. И я в центре этой пустоты, кричащая без голоса, пытающаяся за что-то уцепиться.

Я уцепилась за что-то мягкое, теплое, и открыла глаза.

---

Я лежала на жесткой скамье в карете.

Это было первое, что я осознала: жесткая деревянная скамья, на которой сидеть было неудобно, и тряска, от которой зубы стучали друг о друга. Я слышала цокот копыт, скрип колес, запах лошадей и сена. Вокруг были деревянные стены, занавески из грубой ткани, на потолке висели странные травы — сухие, пахнущие резко и сладко.

Я села. Резко, как будто меня подбросило пружиной.

Тело было легким. Не болела спина, не ныли суставы, не давило на грудь. Я смотрела на свои руки и не верила глазам.

Молодые. Гладкие. Без единой морщины. Пальцы тонкие, изящные, с длинными ногтями, на некоторых — дешевые колечки с камешками, похожими на аметисты. Кожа белая, с легким загаром, как будто я много времени проводила на солнце.

Я повертела кистями, сжала и разжала кулаки. Никакого артрита, никакой боли. Мое тело слушалось меня с такой легкостью, какой я не чувствовала лет пятьдесят. Мышцы были упругими, суставы гибкими.

Я провела рукой по животу — плоскому, упругому. Никаких растяжек, никакого жира. Я могла бы носить бикини. В семьдесят лет я мечтала о бикини. Теперь оно было моим.

— Что за... — начала я, но осеклась.

Голос был чужим. Звонким, чистым, молодым. Не моим хриплым старческим голосом, а звонким девичьим, в котором слышались нотки удивления и страха.

Я медленно поднялась и подошла к маленькому зеркалу, висевшему на стенке кареты. Оно было в простой деревянной раме, с потемневшим от времени стеклом. Я заглянула в него и у меня остановилось сердце.