Академия Вечной Зимы. Звездный лед и капля зелья

Глава 2. Корни во тьме

Мыльная вода была ледяной – она вгрызалась в кожу, превращая пальцы в негнущиеся красные крючья. Я с нажимом провела жесткой щеткой по каменным плитам, вычищая вековую грязь из стыков. Плечи ныли, монотонная боль в пояснице стала привычным фоном дня, но страшнее был голод. Желудок скрутило спазмом, острым и требовательным, и перед глазами на миг поплыли цветные пятна.

Я замерла, пережидая приступ дурноты, и уставилась в жестяное ведро. В мутной, подернутой серой пеной воде дрожало отражение. Чужое, пугающее лицо. Скулы, обтянутые бледной, почти прозрачной кожей, выступали слишком резко. Огромные глаза – в полумраке кухни они казались темно-болотными, почти черными, лишенными того золотистого света, что появлялся на солнце. И этот след… Лиловая тень под левым глазом, которую не смыть водой. Память о том, как я «неловко» оступилась на лестнице, когда Селеста проходила мимо, слишком широко расставив локти.

Я поспешно отвела взгляд. Не смотреть. Не жалеть. Жалость расслабляет, а мне нужно домыть пол.

Стук каблуков в коридоре прозвучал как выстрел. Цок-цок-цок. Слишком быстро, слишком звонко. Не шаркающая походка отца, не тяжелая поступь кухарки.

– Дорогая Селеста! Твой дом – образец изящества, но этот новый чепец… просто прелесть! – прозвенел жеманный, незнакомый голос.

– О, Амалия, ты мне льстишь! – отозвался другой голос, знакомый до дрожи. Мягкий, текучий, как патока, в которой спрятан мышьяк. – Всего лишь безделица из Фаэрхейма, подарок мужа.

Гости.

Внутри всё похолодело. Значит, сегодня я не просто служанка, сегодня я – реквизит для ее спектакля.

Я сжалась, стараясь стать меньше, слиться с серым камнем пола, превратиться в тень. Но запах ударил раньше, чем открылась дверь. Густой, удушливый аромат перезрелых роз и мускуса ворвался в запах сырости и щелока.

Дверь распахнулась. Селеста стояла на пороге, сияя в своем безупречном сером платье. Ни одной складочки, ни одного выбившегося волоска в сложной светлой прическе. На груди, словно насмешка, сверкала брошь с грифоном – гербом семьи Валерис, к которой она не имела отношения по крови, но которую захватила целиком. Рядом с ней переминалась полная дама в кричаще-розовом, с лицом, похожим на сдобную булку. Амалия. Главная сплетница города.

– А вот и она, моя падчерица, – пропела Селеста. Ее голос сочился фальшивым умилением. – Трудится, не покладая рук. Бедное дитя… Мы стараемся приучить ее к порядку, но, знаешь, кровь – вещь упрямая.

Амалия уставилась на меня сверху вниз, как разглядывают раздавленную гусеницу. Брезгливость в ее взгляде смешалась с жадным любопытством.

– Ох, бедняжка, – протянула она, и я услышала в этом звуке шелест будущих сплетен. – Совсем прозрачная. И этот ужасный синяк на лице… Ей, должно быть, нелегко дается воспитание?

Я сильнее сжала мокрую тряпку. Грязная вода текла по запястьям. Молчать. Принцип выживания номер один: молчи, и буря пройдет быстрее.

– Нелегко, – скорбно вздохнула мачеха, прикладывая ухоженную руку с перстнем к груди. – Но что поделать? После ее матери… – она сделала театральную паузу, понизив голос до интимного шепота, будто делилась грязной тайной, – нам пришлось приложить титанические усилия, чтобы вытравить из нее эту… дикость. Но, видимо, грязь впитывается с молоком.

Ее взгляд скользнул по моему перепачканному сажей подолу, по рукам, покрасневшим от ледяной воды.

«Моя мать пахла травами и дождем, а не грязью», – мысленно прокричала я, но губы остались сжаты в тонкую линию. Горло перехватило от обиды, но я не позволила себе поднять глаза. Если я посмотрю на нее сейчас, она увидит в них ненависть. А ненависть наказуема.

Амалия сдержанно хихикнула, прикрыв рот кружевным платочком. Жар стыда опалил щеки. Я чувствовала себя выставленной на всеобщее обозрение, грязной, жалкой.

– Ну, не будем смущать нашу труженицу, – тон Селесты мгновенно сменился на деловой и бодрый. Щелчок пальцами. – Иса, милая, заканчивай здесь. И будь добра, принеси нам в гостиную свежего чаю. И того песочного печенья, что привезли утром. Только умойся сперва, ради Создателя. Не порти аппетит гостье.

Шаги стихли, оставив в воздухе шлейф приторных духов, от которого першило в горле. Я с трудом поднялась с колен. Ноги, затекшие от долгого сидения на холодном камне, слушались плохо, словно были чужими.

На столе ждал сервиз. Тончайший полупрозрачный фарфор, расписанный синими васильками. Мамин сервиз. Теперь он доставался только «важным гостям». Я брала чашки дрожащими руками, боясь оставить на белой поверхности даже след от своего дыхания. Рядом, на серебряном блюде, горкой лежали розовые печенья, присыпанные сахарной пудрой. Сладкий ванильный дух ударил в нос, и желудок отозвался болезненным спазмом. Я сглотнула вязкую слюну. Одно печенье… Всего одно. Никто бы не заметил.

Но я знала: Селеста замечает всё.

Три месяца. Всего три месяца потребовалось этой женщине, чтобы перекроить наш мир. Когда отец привел её в дом – высокую статную, с мягкой улыбкой, – он надеялся, что она вернет сюда жизнь. А она принесла порядок. Свой порядок. Сначала из гостиной исчезли мамины вышивки. Потом отец, вечно уставший и виноватый, перестал вмешиваться в «женские дела», сдав ключи от дома новой хозяйке. А затем…

Я посмотрела на потолок, туда, где под самой крышей, среди стропил и пыли, теперь было мое место. Моя светлая спальня с окнами в сад давно превратилась в гардеробную Селесты. «Девочке полезно учиться скромности», – сказала она тогда, и отец лишь молча кивнул, не отрывая взгляда от тарелки. С того дня я перестала быть дочерью и стала обузой. Бесплатной, бесправной, ненавистной.

Я подняла тяжелый поднос. Руки мелко дрожали от напряжения и голода.

В гостиной было светло и тепло. Слишком тепло после ледяной кухни. Селеста и Амалия восседали на диване, как две разряженные куклы в витрине дорогой лавки.

– Ах, вот и наша маленькая помощница! – воскликнула мачеха, заметив меня. – Ставь сюда, милая. И ради всего святого, осторожнее. Этот сервиз стоит дороже, чем вся твоя жизнь.