Академия Вечной Зимы. Звездный лед и капля зелья

Глава 5. Изгнанница

Я вышла на крыльцо, оставляя за собой мокрые следы. Вода пропитала платье насквозь, ткань липла к ногам, сковывая движения. Утренний ветер тут же пробрался под мокрую одежду, заставляя зубы выбивать дробь, но я стиснула челюсти до боли. Я не дам мачехе удовольствия видеть, как я дрожу.

Я обвела взглядом двор, и сердце сжалось еще сильнее. Как же быстро все пришло в упадок. Там, где мама выращивала свои любимые белые пионы, теперь торчали сухие палки — Селеста приказала выкорчевать их, заявив, что у нее аллергия. Старая беседка, увитая плющом, где отец когда-то читал мне сказки, покосилась и облупилась, похожая на гнилой зуб. Дом умирал вместе с нами.

Во дворе собрались слуги. Кухарка, конюх, пара горничных — они высыпали наружу, жадно перешептываясь. В их глазах не было ни капли сочувствия, только злорадное любопытство. Искать поддержки не у кого: всех старых, преданных слуг, что помнили маму и нянчили меня в детстве, Селеста вышвырнула за порог в первый же день своего правления. Она заменила их этими людьми — чужими, равнодушными, под стать себе. Дочь хозяина, которую вышвыривают как побитую собаку — такого зрелища они еще не видели. Для них это бесплатный театр, и они жадно ловили каждую деталь моего унижения.

У ворот стояла убогая открытая повозка. Возница, старик с лицом, похожим на печеное яблоко, с отвращением сплюнул, глядя на мой вид.

— Эй, хозяйка! — крикнул он Селесте, которая вышла следом за мной. — Я скотину вожу чище, чем эту девку. Надеюсь, она не завшивела?

— Не беспокойся, Грат, — усмехнулась мачеха. — Если начнет чесаться, высадишь в канаву.

Я подошла к телеге, прижимая к груди свою единственную сумку. В ней было всё. Моя жизнь, мое прошлое, моя надежда.

Я уже занесла ногу, чтобы забраться на грязные доски, когда голос Селесты хлестнул по спине:

— Стоять!

Я замерла.

Селеста подошла ближе, её взгляд, острый и цепкий, впился в мою холщовую сумку.

— А что это у нас там? — протянула она, и её ноздри хищно раздулись. — Ты уходишь слишком тихо, Иса. И эта сумка… она выглядит тяжелой для пары тряпок.

Она шагнула ко мне, протягивая руку с длинными острыми ногтями.

— Ты, маленькая воровка, наверняка прихватила что-то из моего серебра. А ну, дай сюда!

Сердце пропустило удар и рухнуло куда-то в мокрые башмаки. Если она откроет сумку… Она увидит дневник. Увидит перстень. Ночной ландыш. Она заберет всё, и тогда все потеряет смысл. Я останусь ни с чем.

— Нет, — выдохнула я, отступая к колесу телеги. — Здесь только мои вещи. Старые платья.

— Не ври мне! — взвизгнула Селеста, хватаясь за лямку сумки. — Отдай!

Мачеха дернула сумку на себя. Я вцепилась в неё обеими руками. Силы были неравны: я истощена и замерзла, а Селеста пылала яростью.

— Слуги! — рявкнула она, не отпуская сумку. — Обыскать её!

В этот момент отчаяние захлестнуло меня с головой. Мама, помоги мне… Моя рука под мокрым платьем судорожно сжалась на груди, нащупывая холодный металл Лунного ока.

«Защити… отведи её… пожалуйста, пусть она уйдет…» — взмолилась я про себя, вкладывая в эту мысль всю свою боль и страх. Кулон под пальцами раскалился. Не обжигая меня, он пульсировал теплом, которое волной пошло от моего сердца.

Селеста вдруг замерла. Её пальцы, вцепившиеся в лямку, разжались. Глаза остекленели, словно она на мгновение забыла, где находится. Лицо исказила гримаса внезапного иррационального ужаса смешанного с брезгливостью. Словно она держала в руках не сумку, а кусок гнилого мяса.

Мачеха резко отдернула руку, отшатнувшись от меня, как от прокаженной.

— Убери… убери это от меня! — взвизгнула она, вытирая ладонь о свое дорогое платье, будто испачкалась в слизи. — Фу! От тебя разит смертью и плесенью!

Селеста сама не поняла, что произошло. Она смотрела на сумку с таким ужасом, словно та кишела червями.

— Пошла вон! — закричала мачеха, пятясь к крыльцу. — Убирайся с глаз моих! Чтобы духу твоего здесь не было! Грат, гони! Увези эту падаль!

Селеста, брезгливо отряхнув руки, скрылась в прохладном полумраке холла. Дверь за ней не захлопнулась. На пороге возникла еще одна фигура.

Я снова замерла, не дойдя до телеги. Сердце, которое, казалось, уже окаменело, вдруг предательски екнуло.

Отец.

Фелинар Валериc стоял, опираясь рукой о косяк, словно ему трудно держать собственный вес. Он был в домашнем камзоле, мятом и несвежем. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, а взгляд казался расфокусированным, устремленным куда-то сквозь меня, сквозь двор, в пустоту.

Я медленно, хлюпая мокрыми башмаками, подошла к ступеням крыльца.

— Папа… — тихо позвала я.

Отец медленно перевел взгляд на меня. В его глазах не было узнавания, только глухая, беспросветная усталость.

Я вгляделась в его лицо и едва сдержала стон. Вблизи было видно то, что скрывал полумрак холла. Его зрачки неестественно расширены, почти закрывали радужку, а на шее пульсировала темная венка. От одежды пахло не табаком, как раньше, а приторной душной сладостью — запах трагуса. Я шагнула ближе, протягивая к нему дрожащие от холода руки. Вода с подола капала на камень ступеней.

— Папа, посмотри, — голос мой сорвался. — Посмотри, в чем меня выгоняют.

Я развела руками, демонстрируя грязные лохмотья, мокрые волосы, ужасную обувь.

— Неужели ты не заступишься? — в этом вопросе было столько детской, наивной боли, что мне самой стало тошно. — Неужели тебе меня ни капельки не жаль? Я твоя дочь!

Отец молчал. Его лицо дернулось, словно от зубной боли. Он отвел взгляд в сторону, разглядывая облупившуюся краску на перилах.

— Мне нужно помыться и переодеться, — взмолилась я, хватаясь за последнюю надежду. — Пусть во что-то недорогое, но чистое… Папа, я не могу ехать так. Это позор для дома Валерисов. Пожалуйста… скажи ей.

Повисла тишина. Слышно было только, как фыркает лошадь и нетерпеливо вздыхает возница.
Отец наконец пошевелился. Он сунул руку в карман камзола, и я на секунду поверила, что он достанет ключ от гардеробной или позовет слуг.