Академия Венца: императрица Ноктюрна

Глава 4. Напряжение

Браслет Ардена сидел на запястье так естественно, будто я носила его всю жизнь, и это раздражало, потому что я привыкла чувствовать свои вещи, а эта штука ощущалась как чужая ладонь, вежливо лежащая на коже и напоминающая, что у вежливости бывает острый край. Я поправила рукав, чтобы он выглядел как обычная часть боевой экипировки, и поймала себя на том, что снова считаю лица, не по красоте, а по манере держаться, потому что проверяющих всегда выдаёт не форма и не значок, а уверенность человека, который знает, что может задать вопрос и получить ответ, даже если ответ тебе самому не нравится.

Академия внешне действительно расслабилась, в проходах стало больше смеха, двери больше не охраняли с тем видом, будто за ними хранится чужая вина, преподаватели снова позволяли себе говорить о дисциплине как о воспитательной мере, а не как о способе удержать нас от бегства, но под этой оболочкой уже появлялась сетка, тонкая, как паутина, и такая же липкая, если попадёшься. На входе в мастерские висел новый лист допуска, свежий, с ровным почерком, и рядом стоял маленький ящичек для отметок, будто мы внезапно стали настолько взрослыми, что нам можно доверить бумагу, но при этом нам всё равно нужно поставить галочку, чтобы пройти в помещение, где лежат куски металла и банки с реагентами.

Я замедлила шаг, будто просто читаю объявление из любопытства, и заметила, что фамилии в списке распределены иначе, чем раньше, некоторые адепты, которые там точно должны были быть по своей практике, исчезли, зато появились новые, как будто кто-то составил их не по нужде обучения, а по нужде наблюдения. Чуть дальше, у двери в архивную часть, где мы раньше спокойно проходили, если показывали жетон факультета, теперь висела печать, свежая, тонкая, с подписью канцелярского отдела, которая выглядела так невинно, словно защищает нас от пыли и плесени, а не от лишних знаний.

— О, — раздался голос рядом, и он был слишком дружелюбный для коридора, где люди обычно либо торопятся, либо делают вид, что торопятся. — Вы читаете обновления.

Я повернула голову и увидела мужчину, которого точно не помнила, а я обычно помню тех, кто появляется там, где появляются правила. Он был одет как сотрудник академии, нейтрально, аккуратно, без лишнего блеска, лицо приятное, почти забываемое, и именно это делало его опасным, потому что забываемые лица чаще всего и пытаются стать частью фона.

— Я просто проверяю, не отменили ли мне право дышать без разрешения, — сказала я ровно, позволив себе лёгкую шутку, потому что шутка часто обезоруживает тех, кто ждёт напряжения.
Он улыбнулся так, как улыбаются люди, которые любят шутки ровно до той секунды, пока шутка не становится поводом для отметки в блокноте.

— В академии дышать разрешено всем, — сказал он мягко. — Но некоторые помещения теперь требуют дополнительной фиксации, вы же понимаете, меры безопасности после событий.
— Понимаю, — ответила я и кивнула, будто это не касается меня лично, хотя касалось оно всегда, потому что любые меры в итоге касаются тех, кто и так на виду.

Он сделал маленький шаг ближе, не нарушая личного пространства, но сокращая дистанцию так, чтобы разговор стал чуть более интимным, и это был старый приём, заставить человека отвечать чуть честнее, чем он планировал.

— Ваше имя, — сказал он, и это прозвучало так, будто он спрашивает исключительно ради удобства. — Я обновляю журналы допуска, чтобы потом не было путаницы.

Я почувствовала, как внутри у меня что-то на секунду сжалось, но лицо осталось спокойным, а рука сама по привычке чуть сдвинула рукав, скрывая браслет, хотя браслет как раз и должен был помогать в такие моменты.

— Лиссана, — сказала я, оставляя фамилию при себе, потому что фамилия всегда звучит как приглашение к лишним выводам.

— Лиссана, — повторил он, словно пробовал имя на вкус, а затем добавил с улыбкой. — Боевой факультет.

— Да, — ответила я.

— Вы недавно в академии, — сказал он, и это было утверждение, хотя могло бы быть вопросом. — А дисциплина у вас хорошая, это заметно.

— Меня так воспитали, — сказала я, и это было правдой, просто не той частью правды, которую я собиралась обсуждать в коридоре.

Он кивнул и, как будто между делом, бросил взгляд на моё запястье, не прямо, а так, как смотрят люди, которые умеют видеть то, что им нужно, и в этот момент я особенно остро почувствовала браслет, словно он отозвался теплом, мягким, почти незаметным, и мне стало чуть легче, потому что значит, он работает.

— Хорошо, — сказал мужчина, будто поставил внутреннюю галочку. — Тогда вас не затруднит маленькая формальность.

— Зависит от того, насколько маленькая, — ответила я и улыбнулась так вежливо, что это уже было оружием.

— Нужно просто отметить ваше присутствие в журнале, — сказал он и показал на ящичек с листами.

— Поставьте подпись, и всё.

Это было слишком просто, и именно поэтому это было неприятно, потому что подпись в таком месте всегда оказывается ниточкой, за которую потом тянут, когда хотят собрать картину. Я подошла к ящичку, взяла перо, посмотрела на лист, где уже стояли несколько подписей, и отметила, что почерк у них был разный, но расположение одинаковое, будто кто-то очень любит порядок даже в человеческих привычках.

Я поставила подпись тем вариантом имени, который использовала в академии, ровно, без дрожи, и вернула перо, делая вид, что это действительно формальность, хотя внутри я уже записывала, что это был первый укол, лёгкий, почти ласковый, чтобы проверить реакцию и заодно получить ещё одну точку привязки.

— Благодарю, — сказал мужчина и отступил на полшага, снова становясь частью фона. — Учёба в безопасности, если мы все будем помогать системе.

— Конечно, — сказала я. — Мы же здесь для этого, помогать.

Он улыбнулся, как будто оценил мой тон, и ушёл по коридору так тихо, что через секунду его уже было сложно вспомнить, и в этом была главная неприятность, потому что забываемых людей невозможно описать, а значит, невозможно предупредить других.